***
Я скользящей походкой сам - друг возвращаюсь домой -
Муза канула в ночь и свела (вот зараза!) Пегаса.
Рядом кашляет город - он пахнет тоской и тюрьмой -
И ещё недержаньем горячей воды в теплотрассах.
Это надо же - вляпаться в эту чухонскую рань,
В этот выжатый воздух с душком топляка и сивухи,
И в уме сочинять не стихи, а тотальную дрянь,
И заснеженным львам, осердясь, раздавать оплеухи.
Просыпается город - ему на меня наплевать,
Мною он пренебрёг и бесстрастно зачислил в потери...
Дома ждут меня стол, абажур и складная кровать,
И не кормленный кот, и ворчливые старые двери.
Я домой возвращаюсь, и тёплое слово - домой -
Языком непослушным по нёбу сухому катаю...
Я чертовски богат надоедливым задним умом,
Потому даже псы мне, рыча, отказали от стаи.
Я домой возвращаюсь. Я ранен. Я болен тобой,
Мой продутый ветрами, чахоточный, каменный город.
Знаю, ты не зачтёшь этот наглый словесный разбой
И снежинку прощенья уронишь за поднятый ворот.
***
Эта зима будет прошлой зиме не чета -
Слишком уж прочно метель подпирает сугробы.
Тащится пёс, и сосульки свисают с хвоста,
Смотрят с укором глаза человеческой пробы.
Пёс отскочил от протянутой мною руки -
Били, конечно, когда доверялся прохожим...
Воет метель, беспощадно диктует стихи,
И наплевать ей, что псы и поэты похожи.
* * *
Ветер замёл под ковёр облетевшей листвы
Милые глупости и разговоры о лете.
Перелиставший Сервантеса северный ветер
Жестью на крыше грохочет… Ах, если бы вы
Или другой кто-нибудь на весёлой планете
Вместе со мной расплескал по страницам печаль.
Впрочем, о чём я? Никто за меня не в ответе –
Сею стихи – вырастает дамасская сталь.
Некто однажды сказал мне: «Иди, дождь с тобою…»
(Был он, признаюсь, смешон и довольно нелеп).
Даже писал мне невнятное что-то из Трои
И, наконец, замолчал, потому что ослеп.
Чёртово время! Бегу, как собака по следу,
За показавшими гонор и прыть в человечьих бегах.
Если сегодня же ночью я Трою спасать не уеду,
То на рассвете в «испанских» проснусь сапогах.
* * *
Дождь походкой гуляки прошёлся по облаку,
А потом снизошёл до игры на губе.
Он сейчас поцелует не город, а родинку,
На капризно приподнятой Невской губе.
И зачем я лукавую женщину-осень,
С разметавшейся гривой роскошных волос,
Ради музыки этой безжалостно бросил,
Чтоб какой-то дурак подобрал и унёс?
Я по лужам иду, как нелепая птица,
Завернувшись в видавшее виды пальто.
Этот сон наяву будет длиться и длиться…
Из поэзии в жизнь не вернётся никто!
* * *
Машет крыльями вьюга, и, перья ломая, кружится,
И беспомощно бьётся в колодце двора, как в силках.
Я тебе помогу, моя сильная белая птица.
Подожди… Я сейчас… Я тебя понесу на руках.
Я узнал тебя, птица… Зачем ты сюда прилетела?
Кто оленей пасёт и гоняет по тундре песцов?
И какое тебе до меня протрезвевшего дело,
И до города этого, где даже воздух — свинцов?
Я тебя пожалею – добром за добро рассчитаюсь…
Помнишь, как ты меня превратила в большущий сугроб?
Я по воле твоей три недели уже прохлаждаюсь…
Здесь тепло и светло, а меня колошматит озноб.
Я сейчас поднимусь… Крутану на оси этот шарик…
И качнётся палата… И сдвинется с места кровать…
И вернётся хирург… Он был явно тогда не в ударе,
И кричал на меня… А вот руки не стал пришивать…
Ладога и Онега
Ладога и Онега –
За горизонт волна.
С берега или брега
Утром звезда видна.
Ладога и Онега –
Вера, любовь и грусть…
Снега! Побольше снега!
Это зовётся – Русь!
* * *
Луна продырявила дырку
В небесной большой простыне.
Сработаны как под копирку
Стишата, что присланы мне.
Вот, думаю, делают люди,
Печатают эту пургу…
А я, словно овощ на блюде,
Стихи сочинять не могу.
И я совершаю ошибку,
И в корень не тот зрю…
Но сплевываю улыбку
И сам себе так говорю:
«Зачем тебе глупая драка
За место на полосе?.
Пиши, — говорю, — собака!
Печататься могут все!»
ПОЭТЫ
По привычке кусаем ближних —
Неуживчивый мы народ.
Ради мнимых успехов книжных
Затыкаем друг другу рот.
Наши мысли о дне вчерашнем,
Как прокисшее молоко.
Бедным — трудно. Богатым — страшно.
А кому на Руси легко?
* * *
Пером и кистью по зиме
Позёмка пишет акварели.
Дрожат ресницы старой ели
И серебрятся в полутьме.
С зеленоглазою луной
Играет старый кот в гляделки.
Вживаюсь в роль ночной сиделки,
Поскольку сам себе больной.
Пузатый чайник на плите
Сопит, вздыхает и бормочет,
Как будто мне напомнить хочет
О заоконной красоте.
«Звездам нет счёта, бездне – дна» –
От белой зависти немею…
И всё же выдохнуть посмею:
Россия – это тишина.
* * *
Январь. Крещенье. Вечер бел.
Мороза – много. Снега – мало.
А дятел всё же прилетел –
Колдует над кусочком сала.
То левый бок... То правый бок...
Тук-тук... Прыг-прыг... Кормушка... Ива...
Блестящий кругленький глазок...
Обыденно... Но так красиво!
Наброском, сделанным вчерне,
Маячу я в оконной раме –
И он бросает вызов (мне!)
Трёхстопным ямбом в телеграмме.
На нём атласный колпачок
И боевое оперенье...
Ну, ладно, ладно, дурачок, –
Ты лучшее стихотворенье!
Васильевский остров
Птицы у нас – синие,
И паруса – алые.
Улицы наши – линии -
Прежде были каналами.
Нас на волнах качает.
С нами играют ветры.
Мы закаты встречаем
И провожаем рассветы.
Всякой твари – по паре.
Лица у нас – любые.
Утром глаза – карие,
Вечером – голубые.
Мы здесь – особой пробы,
Мы на простор выйдем,
Если мостов скобы
Из берегов выбьем.
Здравствуй, косой дождик!
Здравствуй, мокрое лето!
Каждый из нас – художник.
Всякий – с душой поэта.
***
Порознь – душа и тело.
Утро. Без четверти пять.
Гиблое это дело –
Музыку ночью писать.
Мало во мне веры.
Сам я себе – враг.
Из-под пера – химеры –
В ласковых лапах – мрак.
Дрожь по спине... До икоты...
И ничего не спеть,
Втиснув истерику в ноты...
Музыка – это смерть,
Выжатая из сердца
На острие пера…
Музыка – это дверца
В то, что любил вчера.
Худо. Сходятся стены.
Музыки суть проста:
Не перерезать вены
И не предать Христа.
17 июля
Ко Дню памяти святых царственных страстотерпцев – царя Николая,
царицы Александры, царевича Алексия, великих княжён: Ольги, Татианы,
Марии, Анастасии и страстотерпца праведного Евгения врача.
Когда во имя своё, в надежде на подаянье,
В строку, словно гвоздь, вбиваю для рифмы слово – стихи,
Я забываю о том, как страшно без покаянья
В гордыне своей пред Богом ответствовать за грехи.
К чёрту стихи о стихах! Из либеральных становищ
Гаденький слышится шёпот: «Христос никого не спас…»
Ленивого разума сон уже не рождает чудовищ –
Проще простого нынче чудовищ лепить из нас.
Божьего страха нет. Не тяготясь виною,
Витийствуют фарисеи и продавцы любви.
Скукожился шарик земной – яблочко наливное –
От смрада кадящих Ваалу на жертвенной царской крови.
Пока о вселенской власти грезят всерьёз иудеи,
Всё отдаю, чтоб увидеть имперский полёт орла
И воскресенье Христово кровью донецкой Вандеи
На руинах Окраины отмытое добела!
***
Хлеб оставьте себе – дайте света!
Ведь не даром прошу, а взаймы.
Я верну вам – слово поэта –
Рассчитаюсь всем снегом зимы.
Кто-то явно кусает губы.
Кто-то тайно кровоточит.
За окном из асфальтовой шубы
Светофор, как заноза, торчит.
Жизнь земная вперед несётся.
Жизнь небесная вспять бежит.
Отворяющий кровь не спасётся –
Кровь возврату не подлежит!
***
На озёрах ноябрь вяжет цепкие белые сети
На пугливых подранков и поздно окрепших птенцов.
Донага раздевает ольху разгулявшийся ветер,
А она лишь дрожит, закрывая руками лицо.
Надеваю пальто, не надеясь нисколько согреться, —
Тёмно-синяя грусть затопила с утра целый свет –
Перелётные птицы смогли на неё опереться…
Я за ними хотел… Оглянулся – а крыльев-то нет.
Эко я воспарил, что совсем не заметил пропажи,
Возомнил о себе, а цена-то гордыне – пятак,
Навязал узелков, да таких, что никто не развяжет.
А ведь мне говорили… Но я не поверил, дурак!
***
Ты на заре встаёшь, раскинув руки,
Родная Ленинградская земля,
Ты слышишь возрождённой жизни звуки
И видишь наши реки и поля.
Глаза твои – озёра голубые,
А волосы – легчайший русый шёлк –
Такой увидел я тебя впервые,
И мне с тобой сегодня хорошо!
К лицу тебе Зелёный Пояс Славы,
И подвиг твой не будет позабыт,
Ты носишь имя гордое по праву,
Впечатанное в мрамор и гранит,
Как имена детей твоих погибших
За каждую святую пядь земли,
Не целовавших и не долюбивших…
Они и жизнь, и честь твою спасли!
Цвети, мой край, отныне и навеки,
И пусть Господь людей твоих хранит,
Твои леса, моря, озёра, реки,
Где всё и вся по-русски говорит!
Я помню
"Я всё равно паду на той,
На той единственной гражданской…"
(Булат Окуджава)
"Для меня это был финал детектива. Я наслаждался этим."
(Из интервью Булата Окуджавы по отношению к расправе с защитниками
Верховного Совета (и Конституции) в 1993 году).
Подписал «Письмо 42-х» («Раздавите гадину»), опубликованное в газете
«Известия» 5 октября 1993 года
***
Недоброе дело, ведя молодых за собой,
Налево глядеть, а затем, с полдороги, – направо.
Ах, крутится, вертится, падает шар голубой!
Займи мне местечко в аду, мой герой-Окуджава
.
Ты принял свободу, как пёс от хозяина кость.
Идущий на Запад – теряет лицо на Востоке…
С тех пор разъедают мне душу обида и злость –
Осудят меня лишь за то, что пишу эти строки.
Над Питером чайки. Норд-вест гонит воду в Неву.
Грядёт наводненье, и сфинксы мне дышат в затылок…
И радостно мне, что не держит меня на плаву
Спасательный плот из пустых поминальных бутылок.
***
По городу гуляют холода –
Не день, не два, а добрых три недели...
Скулят на Невском утром провода,
А раньше пели.
И губы замерзают, и слова,
И голуби в смирительных рубашках,
Аничков мост звенит, как тетива,
И клодтовские кони – все в мурашках.
Всё замерло, но лишь на первый взгляд:
Так вопреки всему, неуловимо
В скалу врастает дикий виноград,
И злые холода проходят мимо.
От центра чуть – и нету никого.
На крышах ледяные ксилофоны.
И всё-таки случится Рождество!
И вынесет церковный люд иконы!
Мой зимний город, ты неповторим!
В тебе и небывалое бывает.
Яви небесный град Иерусалим,
И пусть он человеков согревает!
***
Замерзают берёзы и жалобно в окна стучатся.
На звенящем асфальте растут ледяные грибы.
Ну, а мне каково - между жизнью и смертью качаться -
На изломанной линии жизни под взглядом судьбы.
Хорошо у окошка тетёшкать свои рефлексии
И берёзы и слёзы морозу назло рифмовать...
У калитки дрожит на трёх лапах несчастная псина
И тихонько скулит... Не охота, но надо вставать.
Надеваю пальто. Выхожу, колбасою воняю...
Холодина собачья... "Ну, ну! Ты мне пальцы оставь!"
А собачьи глаза - вон, какие стихи сочиняют! -
Хоть ладонью черпай и на первую полосу ставь.
Ничего. Проживём. Не такое уже проживали.
"Ну, давай же, хромай и за воздух покрепче держись..."
А морозы и слёзы - они на листе танцевали,
Чтоб собаке - не смерть, а собачья, но всё-таки, - жизнь.
***
Убегает от смерти во сне не цепная собака,
Раздувает бока, и когтями скребёт по ковру.
Ах, какая была с волкодавом прекрасная драка!
Он пришёл, как хозяин, пометить твою конуру...
Спи, надёжный мой друг. Завтра будем зализывать раны.
Я тебя не оставлю, и утром налью молока...
Скоро выпадет снег. На берёзах повиснут туманы.
И по первому льду мы погоним с тобой облака!
Жаль, что век твой не долог, - совсем уже морда седая...
Я прошу тебя, псина, от смерти беги со всех ног!
Ну а если уйдёшь - ты достойна собачьего рая -
У меня на руках абрикосовый дремлет щенок.
Письмо небратьям
I
Нас много… Нас очень много!
Мы – русские! В этом суть!
Когда мы не верим в Бога,
В делах наших смысла – чуть.
Нас много… Нас очень много!
Мы все из огня и льда!
Пока мы не верим в Бога,
Слова наши, что вода.
Нас много… Нас очень много!
Мы ласковы и нежны!
Мы ближе и ближе к Богу,
А вы уже не нужны…
II
Полютовал на просторе
Ветер, поймавший кураж –
За ночь голодное море
Съело разнеженный пляж.
Тщетно сучит плавниками
Мелкая чаечья сыть –
Ей не разжалобить камни
И никуда не уплыть…
Тленом здесь пахнет и йодом,
Кляксы медуз, как зола –
Им бы держаться за воду,
Только она утекла…
Поздно сдирать катаракту
И проклинать небеса.
По украинскому тракту -
Русские голоса…
Можно фасеточным зреньем
Видеть горячечный бред
И не считать преступленьем
То, что страны твоей нет…
***
Ледник заплакал, и сошла… строка,
И унесла проезжую дорогу,
И мост, как будто он из тростника,
И, прихватив попутно облака,
Вприпрыжку поскакала по отрогу,
Всё на пути бессмысленно круша,
Как человек в безумной жажде власти,
Когда любая низость - хороша,
И жизнь сама не стоит ни гроша,
И пролитая кровь - мерило страсти.
О, человек с убийством в тёмном взгляде, -
Ты сам – одушевлённая вода...
Куда, зачем - скажи мне Бога ради -
К какой тебе лишь ведомой награде
Стремишься, чтоб растаять без следа?
Чего ты хочешь? Первородной роли
В театре, где забвенье правит бал,
Где равнозначны и удав, и кролик,
Где так любовь замешана на боли,
Что даже смерть - всего лишь карнавал...
Лети, строка - не я тебе указ.
Кто я такой, чтобы тягаться с Богом!?
Я никого и ничего не спас
Своим примерно неизящным слогом.
* * *
Остывают страны, народы
И красивые города.
Я плыву и гляжу на воду,
Потому что она – вода.
А она и саднит, и тянет,
Словно соки земные луна…
Жду, когда она жить устанет
Или выпьет меня до дна.
Из какого я рода-племени?
Кто забросил меня сюда?
Скоро я проплыву мимо времени,
Опрокинутого в никогда…
***
Подтаявший снег провалился в теплицу,
Вконец отлежав за полгода бока,
Уверен - ему там неплохо лежится -
Вороны не гадят и нет сквозняка.
А мне почему-то сегодня не спится,
Сижу у окна и гляжу в темноту…
Лежит на боку в огороде теплица,
Неловко коленки прижав к животу.
Фонарь на столбе, как замёрзшая птица –
Дрожит на ветру и не может взлететь…
Лежит на боку в огороде теплица
И даже не хочет чего-то хотеть.
И надо же было такому случиться!
Увидит разор, закручинится мать…
Лежит на боку в огороде теплица,
Ей снится, что кто-то идёт поднимать...
Империя не может умереть!
Империя не может умереть!
Я знаю, что душа не умирает.
Империя - от края и до края -
Живёт и усечённая на треть.
Она живёт в балтийских янтарях,
Она живёт в курильских водопадах,
Она - и Севастополь и "Варяг",
Она во всём, что мне от жизни надо.
Оплаканы и воля, и покой,
И счастье непокорного народа...
Имперская печаль - иного рода -
Она созвучна с пушкинской строкой.
Она клеветникам наперекор
Глядит на мир влюблёнными глазами,
Она не выставляет на позор
Оплаченное кровью и слезами.
Пусть звякнет цепь! Пусть снова свистнет плеть
Над теми, кто противится природе!
Имперский дух неистребим в народе -
Империя не может умереть!
