Сильно бьёт в читательское сердце, в самый бубен его «Незабвенная» - повесть Ивлина Во, закрученная вокруг стержней похоронного дела.
Сильно действует стерильность предлагаемый грандиозной процедуры, и пышность «Шелестящего дола» - огромного кладбища – завораживает, как каменные колоссы Египта: некоторые захоронения по пышности не уступают, как по цене гробы.
Циник и ветеран Второй мировой, - поэт, получивший некоторую известность в Англии, Деннис, потерявшийся в закоулках Голливуда, чей лабиринт мало кому успешно удаётся пройти, устроившийся работать на кладбище домашних животных: карикатурно противостоящее «Шелестящему долу», - куда Деннис войдёт, поскольку старый поэт, Голливудом исторгнутый, покончит с собой, и организацию похорон поручат Деннису.
Не то, что дружил со стариком…
Во, чья пенная чаша жизни была густо заполнена алкоголем, смешивает, туго скручивает волокнами жёсткость реализма и сатиру.
Всё дано под её углами и изломами: и «гений» похоронного дела мистер Джойбой (издёвка уже на уровне фамилии), и глупость очаровательной Эме с говорящей, а-ля Достоевский, фамилией – Танатогенес…
Смерть распростёрла крыла, но Эме, заворожённая мастерством Джойбоя, и думающая о чести, какая выпала ей – работать в мертвецкой «Шелестящего Дола» - не воспринимает тень смерти, уже накрывшую её, запутавшуюся в отношениях с насмешливым Деннисом и скучно правильным, влюблённым в свою работу Джойбоем.
Можно ли любить гримировку трупов?
Кто-то же должен делать сие.
Зловещее нечто есть – в процедурах прощания, предлагаемых «Шелестящим долом»: одна «незабвенная», как именуются здесь все покойники, прощалась со своими, держа телефонную трубку в руках; зловещее – и в образе Джойбоя, и в глупости Эме, что вот-вот покончит с собой: в родном морге.
В стерильных его, блещущих стенах.
Сверкает словесное мастерство Во – изощрённое, как ювелирное; развернётся, из виртуозных фрагментов лепясь, «Мерзкая плоть».
…кто не мерзок? Набитые мясом, залитые алкоголем.
Молодой писатель, явный двойник Во, кочующий с вечеринки на вечеринку, старшее поколение – брюзжащее, аж слюна летит, молодёжь, одержимая развлечениями.
Одержимость эта – как попытка уйти от мыслей о смерти, пусть всё вертится, сверкает, всё безумно, переправимся через Ла-Манш, и пограничники, ища непристойную литературу, конфискуют его собственный, Адама, роман…
Ядовито всё, весело, безумно: откровением – предсказана грядущая война, а действие разворачивается в двадцатые, будто и мечутся все… только б остаться в пределах одного времени, замерло б оно, как желе – как замрёт у Бэккета «В ожидание Годо», но нет – пролетает…
А вот – Во катается по миру: корреспондентом нескольких газет: в Абиссинии освещает коронацию Хайле Селассие, чьё имя означает «Святая Троица», но Во, достаточно осведомлённый в нюансах католицизма, едва ли что-то знал о православии.
Селассие загадочен сам по себе: есть в его внешности нечто, словно опалённое потусторонней мистикой, есть и что-то от мудреца, познавшего тени альфы бытия.
Но словами их не выразить.
Во путешествует по Британской восточной Африке, по Бельгийскому Конго…
Африка отразится в романе «Чёрное озорство».
А в «Возвращение в Брайтсхед» воплотится вся словесная мощь Во: от психологической изощрённости до размышлений о католицизме, от красоты, с какой словесно воспроизводится роскошь, до тонкостей алкогольного безумия: причастен был: увы?
Может, в данном случае – ура? Обогатило созданные им перлы…
…оксфордские картины, где Чарльз Райдер, ещё не ведающий о карьере своей – архитектурного живописца – знакомится с Себастьяном; довоенная Англия, исполненная в тонах элегической грусти, жаркая страсть…
Любовь как роза психологии.
Во называли гениальным: возможно и был таковым: один из лучших мастеров британской прозы, полно и плотно наследующий Диккенсу и Теккерею.
Аристократия манила его – и как объект насмешки тоже.
Череда героев варьируется по всей человеческой шкале – от жуковатых уродцев, пустомель, позёров и мошенников – до художников, тоже, впрочем, подъедаемых кислотой авторской сатиры.
Художников, писателей.
Всем умирать.
Романы и повести Во продолжают жить – и цвести ярче радуги.
