Творец дворцов

«Талантливейший из всех архитекторов мира!»

Антон Чехов о Фёдоре Шехтеле

Его обожали и чествовали, а гениальность удачно соединялась с прилежанием. Ему завидовали – из-за его тесного общения с воротилами и умения потрафить их вкусам. Его люто критиковали за сервильность – мол, прислуживает купчинам да украшает виньетками их обиталища. С ним дружили первейшие интеллектуалы – он был разносторонним книгочеем, острословом и душой компании.

Антон Чехов писал ему: «Талантливейший из всех архитекторов мира! Вам, конечно, уже известно, что обстоятельства самого поганого и ерундистого свойства нежданно-негаданно погнали меня на север. Вообще мне везет...» Обращение – суть восторга, что испытывал писатель по отношению к адресату. Кто же он? Самый популярный зодчий русского Ар-нуво Фёдор Шехтель. Германских кровей – настоящее его имя Франц-Альберт, он мыслил и творил по-русски.

Являясь прославленным архитектором, Шехтель не имел специального диплома – его изгнали из Московского училища живописи, ваяния и зодчества «за плохую посещаемость», то бишь за прогулы. Будущий творец чертогов всегда учился прескверно, и даже в гимназии считался отстающим, имея двойки то по арифметике, то по латинскому языку. И это, обладая природной скрупулёзностью. Увы и ах – он её проявлял там, где ему бывало интересно, и потому отличных оценок у него тоже хватало.

Шехтель слыл добряком и шалопаем. Актёр Михаил Чехов, младший брат Антона Павловича, вспоминал: «Ещё будучи совсем молоденьким учеником, посещавшим архитектурные классы, Шехтель часто приходил к нам в 1877 году, когда мы были особенно бедны. Стоило только нашей матери сказать, что у неё нет дров, как он и его товарищ уже приносили ей под мышками по паре здоровенных поленьев, украденных ими из чужого штабеля по пути».

Итак, в Музее архитектуры имени А.В. Щусева проходит выставка «Грёзы русского Модерна», посвящённая Фёдору Шехтелю. Где Модерн, там и грёзы и, как промолвил Валерий Брюсов: «Томно спали грёзы, / Дали темны были, / Сказки, тени, розы, / В ласке лени, стыли». Все эти сказки-тени-розы и претворял Фёдор Шехтель, но уже не на словах, а на деле. Архитектура Серебряного века – это двойственность и борьба противоположностей. С одной стороны, вовсю применялись новейшие технологии, совершенствовались материалы, использовались машины и автоматы. Любое здание, особенно дома богатейших небожителей – основных заказчиков Шехтеля, разрабатывались с учётом водопровода, канализации, гаража для автомобиля, абонентской точки – в те годы телефонный аппарат почитался элементом престижа. Разумеется, должно быть электрическое освещение – при свечах уж не устраивался поэтический вечер, а художники печалились, что уходит романтика полутонов. Всё – ясно и на виду. Однако у Модерна имелась и другая грань – энергичное украшательство и «боязнь» чистой геометрии. Окна оплетались коваными лианами, да и сами оконные рамы обладали скруглёнными формами. Повсюду – мозаичные вставки, причудливость и стилистическая мешанина.

Особняк Степана Рябушинского на Малой Никитской – одно из самых известных и – удачных творений Шехтеля. В экспозиции представлены чертежи, эскизы и фотографии. Строение – асимметрично и при том – подчинено золотому сечению. Плавные контуры не мешают фундаментальности. У зодчего был истинный дар к созданию устойчивых композиций. Мозаичный фриз с изображением ирисов – обязательная деталь, так как ирис – ключ-символ Модерна. В этом цветке – нежная многослойность и скрытая загадка. «И о бархатном ирисе, / «Чья окраска чиста, / Песню, сердце, ты выброси / Нам скорей на уста!», - восклицал Игорь Северянин. Интерьер – мистичен, особенно лестница, походящая на оплывший воск, но при всём том – весьма крепкая. Шехтеля ценили за эти оксюмороны – вроде бы домик-шкатулочка, игра линий, а по факту – добротнейшая постройка.

В ту пору актуальным сделалось неорусское направление – ветвь нашего Ар-нуво. Образы боярышень на полотнах Константина Маковского, древние шрифты в оформлении книг и афиш, теремная архитектура с её пряничной красой – это завораживало и рождало ностальгию по неспешной старине, а, кроме того, изумляло иностранцев. Прослеживалось так много сказочных выдумок, что критики именовали это «псевдорусским» течением и «нелепой модой на кокошники», да ведь то были поиски национальной идентичности. В Восточной Европе процветала идея панславизма, транслировавшая, что славянские народы заберут факел гегемонии у ослабевшего франко-германского мира. Фёдор Шехтель, улавливающий все настроения эпохи, оказался не чужд неорусской эстетики.

Дача Левинсонов – сохранившееся и поныне деревянное творение Шехтеля. Видный книгоиздатель, богач Александр Левинсон никак не сдерживал фантазию архитектора, полагаясь на его пристрастия. Так появился чудесный дом с башенкой и петушком, словно бы взятом из фабулы Александра Пушкина. На выставке можно увидеть целый ряд проектов, как воплощённых, так и оставшихся на бумаге – чуть не каждый купец мечтал поселиться в допетровский терем, но с ванной и лампами Эдисона-Яблочкова.

Здание Ярославского вокзала, напоминающее волшебные чертоги, пожалуй, самое знаменитое произведение Фёдора Шехтеля в неорусской стилистике. Явлены различные варианты будущего шедевра – мастер очень долго пытался найти гармоничное созвучие функциональности и декора. Важно - избежать преизбыточной нарядности, ибо Ярославский вокзал открывал путь в Сибирь, но и ваять нечто суровое тоже не хотелось. В результате получился эффектный дворец, получивший одобрение заказчиков и самого Николая II.

Неоготика – не менее востребованное увлечение Серебряного века. Собственный особняк Шехтеля на Большой Садовой – именно в этом стиле, точнее – с его элементами. Неоготика была исключительно декоративным проявлением - никаких аркбутанов и контрфорсов не мыслилось; лишь внешние атрибуты – вертикальная устремлённость, стрельчатые проёмы, витражи и круглые окна-розы с орнаментом, разделённым на «лепестки». Некоторые заказчики требовали горгулий – гротескных персонажей, украшавших средневековые храмы. Также на выставке есть «готические» эскизы домашних люстр и грандиозного паникадила для церкви Усекновения Главы Иоанна Предтечи. Привлекает внимание кровать, спроектированная Шехтелем для особняка Зинаиды Морозовой на Спиридоновке – это не ложе, а какое-то парадное сооружение, точно перевезённое из опочивальни Изабеллы Баварской.

Ещё одна грань Модерна – ориентализм, коим в ту пору воодушевлялись столь же яро, как и прохладной готикой. Путешествия на Восток, очерки о быте персиян и арабов, духи «Исфахан», «Роза Каира» и «Шахерезада», салонные картины, повествующие о гаремных страстях – это было чем-то, вроде всеобщего помешательства. Коснулось это и архитектуры. Среди экспонатов имеются наброски Шехтеля в ложно-мавританском стиле, да ещё – проект павильона Туркестана на Всесоюзной сельскохозяйственной и кустарно-промышленной выставки в Москве 1923 года. Пронзительно-яркие нюансы востока – Шехтель знал толк в оттенках.

Шехтель трудился, не покладая рук, и ему это доставляло радость. Он с превеликим наслаждением размышлял, рисовал, переделывал, зачёркивал начатое и устремлялся к очередным горизонтам: «Работаю я очень много, впрочем, одно это меня и удовлетворяет, и делает более или менее счастливым; я уверен, что без работы я был бы никуда не годен — как часы, не заводимые аккуратно и постоянно». Это - азарт, помноженный на гениальность.

Вторая часть выставки обращена к Шехтелю-художнику и дизайнеру. Если бы он не стал архитектором, то с лёгкостью прославился бы, как живописец или в качестве театрального декоратора. Вот – знаковый альбом Михаила Лентовского – режиссёра, антрепренёра и мецената. Сейчас о Лентовском знают лишь специалисты, а на излёте века девятнадцатого имя его гремело по всей Руси. Альбом сказывал об аллегорическом шествии «Весна красна», устроенном на Ходынском поле в рамках коронационных торжеств Александра III и Марии Фёдоровны. Режиссёром постановки и был Михаил Лентовский, тогда как оформительскую часть взял на себя молодой Фёдор Шехтель. Он придумал сказочных персонажей, костюмы и бутафорию.

Обложку альбома тоже отрисовал Шехтель. В своих «Осколках московской жизни» Антон Чехов отозвался о событии в присущей ему иронической манере: «Альбом в общем весьма недурен. Говорят, что он стряпался в Москве. Не верится, Лентовский! В Москве не состряпаешь такого альбома. Лубков сколько угодно может дать белокаменная, а порядочного издания она отродясь не давала. Альбом со всех сторон русский, но дело, надо полагать, не обошлось без вмешательства западных держав. Великолепная виньетка и таковые же рисунки подписаны неким Ф. Шехтель. Кто сей? Знаю я всех московских художников, плохих и хороших, но про Ф. Шехтеля не слыхал. Держу пари на 5 руб. (кредитными бумажками), что он иностранец. Во всяком случае, хвалю». Эк он о своём друге! Но Шехтель понимал, что это – типично-милая колкость Антоши Чехонте.

Помимо этого, мы наблюдаем рисунки Шехтеля – допустим, портретик дочери Веры. Несмотря на тотальную занятость и фанатический трудоголизм, архитектор умудрился обзавестись дружным семейством. Роскошно выглядят дизайнерские вещи – например, скамья-ларь для особняка Зинаиды Морозовой. Скамья оформлена скульптурной композицией, где красота сливается с безобразием – белые цветы держит чудовище, каковое, если увидеть в темноте, можно и в обморок упасть. Ар-нуво тяготело антитезам, не признавая лишь обыденности.

Серебряный век завершился революциями - они в клочья разметали не только шик негоциантов, но и представления о нужном и актуальном. Фёдор Шехтель принял ситуацию и включился в горячие планы по переустройству быта. Больше того, он занимался и общественной деятельностью, приятельствовал с Анатолием Луначарским и не собирался уходить в тень. Шехтель даже участвовал в конкурсе проектов Мавзолея и сотрудничал с Днепростроем! Так и бы и оставался в строю, если бы не болезнь, которую и теперь не так уж часто излечивают. Характерно, что перед кончиной он подвёл некий итог: «Я строил всем Морозовым, Рябушинским, фон Дервизам и остался нищим. Глупо, но я чист». Действительно, Шехтель возводил, ваял, живописал не ради золота, хоть он и был им осыпан в зените славы – зодчего влекли к себе музы, а их покровительство дороже всех сокровищ мира.