На столе нашей реальности все папки с делами перепутаны самым причудливым образом. Вскрываем архивы: на сукне дежурки сегодня…
Терминологический дискорданс: как лингвистическая небрежность превращает закон в орудие произвола
Современная правовая реальность столкнулась с системным кризисом, имя которому – деградация понятийного аппарата. Точность юридического языка, веками служившая главным щитом гражданина от любого произвола, сегодня цинично приносится в жертву мнимой оперативной эффективности. Когда разрушается логика термина, сам закон перестаёт быть нормой права и превращается в инструмент, под размытые формулировки которого правоприменитель на земле может подвести абсолютно любое действие или мысль.
Этот терминологический дискорданс – разлад между сущностью явления и его законодательным описанием – стал излюбленным методом отечественного законотворчества. Самыми яркими симптомами этой болезни являются три базовых столпа контроля: 35-ФЗ «О противодействии терроризму», 114-ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности» и свежий закон «О поддержке развития технологий искусственного интеллекта в Российской Федерации» от 26.07.2026 № 243-ФЗ. Если посмотреть на их дефиниции сквозь призму классической филологии и конституционной доктрины, то перед нами предстанет выверенная стратегия создания «резинового» права.
В законе о противодействии терроризму авторы допустили классическую лингвистическую ошибку — амальгамацию понятий, искусственно сплавив в единый конгломерат абстрактную «идеологию» и конкретную «практику насилия».
Закон о противодействии экстремистской деятельности пошёл по тому же пути, но ещё дальше. Авторы подвергли исходное понятие радикальному семантическому размыванию, превратив строгий научный термин в универсальный юридический конструкт, куда искусственно поместили полтора десятка абсолютно разных составов правонарушений — от реального захвата власти до демонстрации символики. При этом в самом определении они допустили терминологическую подмену, синонимизировав «экстремистскую деятельность» и «экстремизм» (указав его в скобках), хотя это принципиально разные по своей природе явления.
В новом законе об искусственном интеллекте этот терминологический хаос расцвёл по-настоящему пышным цветом. И вот этот нормативный акт принят и уже подписан Президентом Российской Федерации. Конечно, хотелось бы написать, что он сырой, как подвалы Лефортово, но оставим метафоры. Он не сырой — он по-своему монолитен и выверен. Однако не будь я училкой русского языка, если бы не нашла в нём критических огрехов и системных лингвистических несоответствий. В предложенной рамке есть свои положительные стороны и очевидные минусы, но главное — в ней скрываются огромные серые зоны, способные повлечь за собой самые непредсказуемые правовые последствия. Давайте разбираться.
Регуляторный эксклюзив
Препарирование этого нормативного хаоса следует начать с первой, вводной статьи закона, которая задаёт тон всему спектаклю. На первый взгляд, авторы пытаются продемонстрировать лояльность к прогрессу и даже делают ритуальные реверансы в сторону ч. 4 ст. 15 Конституции Российской Федерации, формально напоминая о приоритете международных договоров. Нам как бы намекают: железный занавес в цифровом пространстве пока отменяется. Однако здесь легко распознаётся лингвистическое лукавство и декларативная уловка. Это цитирование — не более чем юридический карнавал, ведь на фоне масштабного разворота к приоритету национального права над международным подобные формулировки остаются чисто декоративными. Более того, законодатель пытается успокоить рынок, сужая предмет регулирования до «больших фундаментальных моделей» и выводя из-под удара мелкий софт, студенческие скрипты и бытовые калькуляторы. Однако именно здесь и зарыта первая терминологическая мина замедленного действия. Задекларировав сужение предмета, авторы «забыли» прописать в первой статье чёткие математические критерии этой самой «фундаментальности». Пока критериев в точке входа нет, у оперативного состава на земле полностью развязаны руки: при желании «фундаментальной моделью» можно объявить любой перспективный стартап, заставив разработчиков ходить на бесконечные ковры и сдавать тонны отчётности. Этот терминологический хаос мгновенно порождает регуляторную эклектику. В список надзирателей за цифровым будущим авторы умудрились вписать всех: от Президента и Правительства до министерств, Центробанка и госкорпораций. С точки зрения доктрины конституционного права (привет статье 55 КРФ), права и свободы граждан могут ограничиваться исключительно федеральным законом, но никак не ведомственными инструкциями условного Ростеха или Росатома. Нас ждёт лавина внутренних циркуляров, которые окончательно удушат независимый IT-рынок в объятиях бюрократии.
Но п. 3 ст. 1 – просто эксклюзив для силовиков: для нужд обороны, борьбы с терроризмом и осуществления оперативно-розыскной деятельности этот закон работать не будет вообще. Там будут править бал свои, закрытые инструкции. Государство выписывает себе абсолютную индульгенцию. Гражданскому сектору закручивают гайки и навязывают скрепы, пока внедрение алгоритмов распознавания и верификации внутри спецслужб будет осуществляться в рамках закрытых ведомственных режимов, де-факто исключающих стандартный судебный и процессуальный контроль. Перед нами классическая статья-заход: создание гигантской кормушки для проверяющих органов под соусом наведения порядка.
Призрак цифровой безответственности
Прорвавшись сквозь терминологический туман ст. 1, мы упираемся в ст. 2, манифестирующую цели этого цифрового регулирования. Перед нами классический парадный фасад, вымощенный благими намерениями: здесь и государственная поддержка инноваций, и финансирование реальной академической науки, и даже амбициозный курс на международный экспорт отечественного кода. Авторы изо всех сил пытаются доказать, что Россия не собирается замыкаться в собственном цифровом гетто, а планирует штурмовать глобальный технологический Олимп.
Однако за этим глянцевым лозунгом «за всё хорошее» прячутся две системные мины. Первая – это принудительное внедрение ИИ в сферу государственного и муниципального управления ради мифического «повышения эффективности», что означает легализацию тотальной безответственности чиновничьего аппарата. Когда принятие критически важных решений – от выдачи социальных пособий до распределения дефицитных лекарств – переложат на недопиленный алгоритм, живой клерк в МФЦ просто разведёт руками: «Это не я, это ИИ так решил». Ищи потом концы в заклинивших матрицах нейросети, пока конституционные права граждан на социальную защиту превращаются в цифровой пепел.
Вторая мина – это дежурный, но от этого не менее опасный кивок в сторону «обеспечения безопасности государства». Как только в технологическом законе всплывает эта резиновая формулировка, жди тотальной цензуры кода. Под соусом государственной безопасности и защиты традиционных устоев госаппарат выписывает себе право объявить «токсичной» любую зарубежную или просто независимую модель. Вместо гибкого, «мыслящего» ИИ на выходе мы рискуем получить стерильное пространство, где отечественные алгоритмы будут обучены не математике и логике, а исключительно правильным политическим ответам на исторические и социальные вопросы. Цели этого закона сформулированы не для развития индустрии, а для того, чтобы контролировать направление мысли самой кремниевой машины.
Капкан для модификаторов и математика вне закона
Третья статья законопроекта подводит нас к самому святому – к понятийному аппарату, где авторы предприняли отчаянную попытку натянуть юридическую сову на сугубо айтишный глобус. И здесь лингвистический дискорданс достигает своего апогея, перерастая в откровенный научный абсурд. Пытаясь сформулировать базовое определение искусственного интеллекта (а мы все помним, что именно ГОСТ Р 59277-2020 определяет ИИ как технологии, имитирующие когнитивные функции, такие как обучение и поиск решений, для достижения результатов, сопоставимых с интеллектуальной деятельностью человека), законотворцы разродились феноменальной фразой о способности машины осуществлять поиск решений «без заранее заданного алгоритма».
Извините, но у юриста от такой формулировки мгновенно дергается глаз, а у программиста случается истерика. ИИ – это не мистика, не магия, это чистая высшая математика. В его основе всегда лежит алгоритм – будь то обратное распространение ошибки, градиентный спуск или архитектура трансформеров. Написав это в теле федерального закона, клерки заложили под него циклопическую мину: теперь любой хитрый адвокат в суде с лёгкостью развалит дело, доказав, что у подсудимой нейросети есть чёткий математический алгоритм обучения, а значит, под государственное определение ИИ она юридически не подходит.
Единственным трезвым решением на этом фоне выглядит введение конкретного математического ценза – барьера в «не менее 1 миллиарда параметров» для признания модели большой и фундаментальной. Этот числовой шлагбаум – пожалуй, единственная реальная защита для мелкого IT-бизнеса, гарантирующая, что оперсостав на земле не прибежит кошмарить студента за его курсовой скрипт на Python. Всё, что меньше миллиарда – условно свободно от государственной заботы.
Однако радоваться рано, потому что тут же, в п. 5, законодатель расставляет капкан для так называемых «модификаторов». Разработчиком большой модели торжественно объявляется любой субъект, осуществляющий не только проектирование с нуля, но и банальную модификацию. Следите за руками: если ваш стартап взял готовую открытую зарубежную модель (условную Llama от Meta* или французской Mistral), дообучил её на паре сотен своих специфических текстов ради локальной задачи – бах! Вы автоматически приобретаете статус разработчика «большой фундаментальной модели» со всей вытекающей из этого закона административной, надзорной и правоприменительной ответственностью. Вся тяжесть регулирования, созданная для Сбера и Яндекса, мгновенно падает на плечи скромной команды энтузиастов только потому, что они посмели прикоснуться к чужому Open Source.
Оцифровка духовности как фильтр идеологической цензуры
Четвёртая статья, декларирующая общие принципы правового регулирования, окончательно сбрасывает маски, демонстрируя удивительный гибрид европейского прагматизма и сурового почвеннического мессианства. Авторы попытались в рамках одного закона западные гайдлайны и идеологическое закручивание гаек. На выходе получился классический правовой кентавр, где одна нога пытается шагать в цифровую экономику, а три другие – намертво увязли в охранительном болоте.
Начинается этот парад принципов вполне цивилизованно – с введения риск-ориентированного подхода. Здесь законотворцы явно копировали европейский AI Act, и это, пожалуй, стоило бы признать здравым решением. Вместо тотального удушения индустрии закон обещает соразмерность: если ваша нейросеть всего лишь генерирует безобидные картинки с котиками или переводит тексты, государство обещает пройти мимо. Но если алгоритм начинает управлять беспилотным транспортом, ставить медицинские диагнозы или оценивать благонадежность заемщиков в банке, извольте пройти все круги бюрократического ада. Задумка логичная, но её реализация в мгновенно упирается в глухую стену правовой неопределенности.
Главный семантический диссонанс статьи зарыт в п. 6, требующем от разработчиков обязательного учета и уважения «традиционных российских духовно-нравственных ценностей». У любого юриста от этого начинается затяжной ступор. Как можно на языке математики объяснить кремниевой матрице, весам и тензорам концепцию «приоритета духовного над материальным» или «преемственности поколений»? На практике этот лингвистический тупик означает лишь одно: создание легального фильтра для тотальной идеологической цензуры. Роскомнадзор или Минкульт неизбежно выпустят закрытые методички, по которым эксперты будут прогонять нейросети на предмет патриотизма. Шаг влево, шаг вправо в трактовке исторических событий – и модель признают «незаконной», перекрыв ей доступ к рынку.
Этот скрепо-тест намертво увязан с финальным, девятым принципом – предотвращением угроз конституционному строю и безопасности государства. Для оперативного состава на земле это идеальный резиновый инструмент. Стоит отечественному ИИ выдать аналитическую записку о состоянии регионального бюджета или демографии, которая пойдет вразрез с официальной победной отчетностью, – хоба! Перед нами угроза конституционным устоям и пропаганда чуждых ценностей. Под соусом обеспечения безопасности закон создает правовой конвой для интеллекта: независимый IT-бизнес заставят тратить миллионы не на улучшение архитектуры моделей, а на то, чтобы их детище политкорректно отвечало на вопросы проверяющих органов.
Монополизация датасетов и пространство сквозного мониторинга
Пятая статья законопроекта переводит повествование из плоскости теоретических абстракций в режим сурового практического передела главного ресурса XXI века – массивов данных. Если предыдущие статьи лишь намечали контуры цифрового контроля, то здесь авторы официально объявляют масштабную продразверстку, открывая государственные и региональные закрома для избранных игроков. На сцене появляется триумвират регуляторов – Правительство, спецслужбы и губернаторы, – готовый распотрошить информационные системы всех уровней ради вскармливания так называемого «суверенного разума».
Главный экономический и правовой узел завязан в п. 5 второй части. Правительство выписывает себе право открывать доступ к федеральным инфосистемам (ГИСам), базам данных ФГУПов и госучреждений в целях обучения больших моделей. На первый взгляд – благое дело, ведь нейросетям нужны гигантские датасеты. Но следите за руками: этот бесценный государственный ресурс, собранный на деньги налогоплательщиков, будет сливаться исключительно создателям «суверенных и национальных» моделей. Независимому IT-рынку, не входящему в пул одобренных сверху гигантов, к этим базам путь заказан. Вся цифровая плоть государства – от налоговых реестров до медицинских карт – отдаётся на растерзание трем-четырем избранным корпорациям, что намертво цементирует государственную монополию и уничтожает честную конкуренцию.
При этом над всем этим процессом распила датасетов высится фигура ведомства, уполномоченного в области обеспечения безопасности. Любое решение Правительства по передаче данных должен быть строго согласовано с силовиками. С точки зрения оперативно-розыскной деятельности, это идеальный рычаг давления на IT-индустрию. Спецслужбы получают абсолютное право вето: не понравилась структура акционеров стартапа или личные взгляды его фаундера – и модель оставляют на голодном пайке без доступа к госистемам. Более того, ч. 3 ст. 1, как мы помним, полностью выводит использование ИИ силовиками из-под общего контроля. Это значит, что ведомства будут не просто фильтровать доступ к базам для гражданских, но и крутить эти массивы данных внутри своих закрытых контуров для внепроцессуального мониторинга.
Финальный аккорд этой цифровой продразвёрстки авторы изящно спускают на региональный уровень в пятом пункте. Губернаторам и высшим исполнительным органам субъектов РФ разрешают потрошить локальные информационные закрома. Под раздачу попадает всё, до чего может дотянуться рука местной власти: данные ЕИРЦ по расчетам ЖКХ, истории поездок граждан по муниципальным транспортным картам, базы областных больниц и школ. И вся эта конфиденциальная информация о частной жизни миллионов людей, опять же под присмотром местных управлений безопасности, будет упаковываться в озера данных и уходить федеральным монополистам. Терминологический дискорданс здесь оборачивается своей самой неприглядной стороной: под вывеской «повышения эффективности управления» закон легализует создание безальтернативного пространства сквозного мониторинга, где конституционное право граждан на неприкосновенность частной жизни императивно замещается интересами ведомственного контроля.
Как технологический регламент превратили в анкету отдела кадров
Шестая статья законопроекта окончательно опускает над отечественной IT-индустрией тяжелый железный занавес, превращая технологический регламент в суровую анкету отдела кадров времён холодной войны. Именно здесь авторы выкладывают карты на стол и расшифровывают, что же прячется за терминами «суверенная» и «национальная» модель. Оказывается, право на жизнь в российском цифровом поле теперь определяется не чистотой и эффективностью программного кода, а кристальной чистотой родословной инвесторов и способностью алгоритма беспрекословно сдавать скрепо-тесты в Правительстве.
Для получения высшего статуса «суверенности» разработчик обязан запереться внутри страны, построить автономную инфраструктуру и доказать полную технологическую воспроизводимость цикла обучения модели. Для юриста это требование звучит довольно странно: в условиях, когда все крупные отечественные нейросети обучаются на импортных видеокартах, ввезенных по параллельному импорту, задекларировать «полную независимость» – значит изначально заложить в отчеты Минцифры порцию благонамеренного вранья. Но куда жёстче авторы бьют по кадровому и венчурному потенциалу отрасли в п. 4. Российским юрлицом признается лишь та контора, где контрольный пакет принадлежит гражданам РФ, не имеющим гражданства другого государства или иностранного ВНЖ. Это сокрушительный удар наотмашь по экосистеме: огромная часть топовых отечественных фаундеров и инвесторов давно обзавелась вторыми паспортами. Теперь они автоматически объявляются токсичными элементами, а их стартапы отлучаются от рынка и госсубсидий, что гарантированно спровоцирует новую волну утечки мозгов.
Понимая, что тотальная изоляция мгновенно похоронит индустрию, авторы оставили циничную тактическую форточку в п. 3 – статус «национальной» модели. Это классическое импортозамещение на минималках: разработчикам официально разрешили брать готовые зарубежные open-source архитектуры (вроде Llama от Meta или французской Mistral), разворачивать их на серверах внутри России, докручивать напильником и называть «национальным продуктом». Но радоваться этой свободе не приходится, поскольку и «суверенность», и «национальность» обязаны пройти через главный цензурный фильтр пятого пункта – подтверждение соответствия «традиционным российским духовно-нравственным ценностям» в порядке, который установит Правительство. Терминологический дискорданс замыкает свой круг: чиновники Белого дома будут лично прогонять кремниевый разум через тесты на благонадёжность. На выходе получается жёсткий правовой вольер: независимый бизнес ставят перед выбором – либо полностью кастрировать критическое мышление своей нейросети в угоду цензорам ради получения госконтрактов, либо развиваться на свои кровные в глубоком цифровом подполье, ежеминутно ожидая проверок.
Аудит коммерческой тайны
Седьмая и восьмая статьи законопроекта разыгрывают перед нами классический правовой лохотрон, где под видом великих государственных щедрот и «льгот» бизнесу продают то, что и так принадлежит ему по Конституции. Авторы с помпой заявляют, что аккредитованный разработчик «вправе» осуществлять международное сотрудничество, вправе страховать риски и принимать участие в создании этических кодексов. Извините, но в отечественном праве действует фундаментальный принцип: разрешено всё, что не запрещено. Заворачивать базовые гражданские права в обертку «государственной привилегии» – это излюбленный приём бюрократии, создающий иллюзию, будто без высочайшего позволения ты не имеешь права даже код на сервере обновить.
Но как только ширма липовых «прав» падает, на сцену выходит ст. 8 со своими жёсткими оперативными обязанностями. И здесь лингвистическая небрежность окончательно уступает место циничному аудиту коммерческой тайны. Третий пункт статьи вменяет разработчикам в обязанность вести и предоставлять техническую документацию с описанием «ключевых параметров и ограничений» модели для проведения некой «оценки безопасности». А это означает следующее: IT-компании заставят вывернуть наизнанку и принести чиновникам на блюдечке свои главные секреты – уникальную архитектуру нейросетей, веса, алгоритмы оптимизации и методы фильтрации данных. То, что создавалось годами, стоило миллионы североамериканских зеленых рублей и составляло суть коммерческой тайны, уйдёт в папочки проверяющих ведомств – Минцифры, Роскомнадзора или соисполнителей из госкорпораций. А там, где появляется чиновник с доступом к уникальному коммерческому коду, мгновенно возникают условия для недобросовестной конкуренции: завтра твои уникальные наработки могут оказаться у более крупных конкурентов, а защитить их в суде будет невозможно, ведь ты сам сдал их государству в рамках «оценки безопасности». Вместо реальной поддержки закон создает для айтишников удушающий капкан: хочешь работать – отдай государству ключи от своих главных технологических закромов.
Как индустрия строит инструменты для собственного подавления
Девятая статья законопроекта, посвященная маркировке сгенерированного контента, на первый взгляд выглядит как самая безобидная часть документа. Авторы прямо заявляют, что для обычного гражданина или блогера размещение плашки «Создано ИИ» – это всего лишь добровольная «возможность», а не жёсткая обязанность. Тебя никто не оштрафует и не заблокирует завтра утром за то, что ты выложил в сеть красивую нейросетевую картинку или текст без специального варнинга. На этой благодушной ноте обыватель должен успокоиться и потерять бдительность.
Однако наметанный глаз сразу видит в ст. 9 классическую «спящую ловушку», выстроенную по всем канонам нашего антиэкстремистского законодательства. Законодатель сознательно перекладывает всю техническую тяжесть на плечи крупных интернет-платформ с суточной аудиторией более 500 тысяч пользователей – соцсети, видеохостинги и мессенджеры. Их закон жестко обязывает за свой счет разработать, внедрить и поддерживать всю необходимую цифровую инфраструктуру: кнопочки, алгоритмы автоматического распознавания сгенерированных материалов и системы верификации.
Зачем государству этот аттракцион, где бизнес строит надзорные инструменты на свои кровные? Ответ циничен и прост. Как только вся техническая база будет создана, протестирована и развернута в масштабах рунета, законодатель ровно за один день примет точечную поправку в закон, заменив в первом пункте мягкое слово «возможность» на бескомпромиссное «обязанность». Инфраструктура контроля уже готова, а для блогеров и авторов контента мгновенно включатся новые статьи КоАП с серьезными штрафами за отсутствие маркировки. Это классический пример отложенного правоприменения, когда государство строит цифровой каркас руками самой индустрии, приберегая рычаги давления на будущее.
Легализация безвозмездного изъятия интеллектуального капитала
Десятая статья законопроекта подводит нас к самому сердцу терминологического дискорданса, оформляя в правовом поле механизм принудительной экспроприации интеллектуального капитала. В п. 1 авторы уклоняются от решения главного мирового вопроса – кому вообще принадлежат права на результаты интеллектуальной деятельности, созданные кремниевым разумом. Законодатель расписывается в доктринальном бессилии, заставляя платформы просто уведомлять пользователей о своих правилах, да еще и прикрывается иезуитской оговоркой о сохранении данных лишь «при наличии технической возможности». Упали сервера, стерся твой гениальный нейросетевой дизайн – извини, гражданин, тебя официально предупреждали, взятки гладки.
Но истинный оперативный цинизм зарыт во п. 2 ст. 10. Одним абзацем авторы де-факто легализуют безвозмездное изъятие результатов творческого труда в пользу крупных корпоративных игроков. Книги, картины, фотографии, программный код – все, что годами создавалось человеческим трудом, объявляется законным ресурсом для вскармливания избранных алгоритмов, без необходимости выплаты авторских отчислений.
Чтобы закрепить это правовое неравенство, авторы вшивают в текст иезуитские лазейки: ИИ получает право поглощать контент, если он доступен в сети «без ограничения техническими средствами». Забыл скромный исследователь или художник поставить сложную цифровую защиту от парсинга – его труд безвозмездно улетает в топку обучения «национального лидера». Креативный класс рунета императивно приносится в жертву ускоренному импортозамещению, полностью лишаясь инструментов судебной защиты.
Международный научный обмен в зоне избыточного внимания
Одиннадцатая и двенадцатая статьи законопроекта переводят наше расследование в плоскость чистой государственно-правовой драматургии, где над головами айтишников и академического сообщества заносится весомый надзорный топор. Ст. 11, посвященная «ответственности», на первый взгляд кажется пустой декоративной отпиской. Фраза о том, что нарушители «несут ответственность в соответствии с законодательством РФ», не содержит новых санкций. Однако эта пустота – классическая прелюдия. Закон намеренно сделан рамочным, чтобы дать Правительству время дописать ведомственные инструкции, под которые затем оперативно прикрутят карательные статьи в КоАП и УК РФ, превращая «лингвистическую небрежность» в реальные санкции.
Настоящий правовой капкан захлопывается в ст. 12, регулирующей международное сотрудничество. Здесь авторы разыгрывают изощрённую вилку. Первый пункт статьи звучит как благодушный манифест: ученым и гражданским разработчикам торжественно обещают, что никто не посмеет ограничить их право на совместные исследования с иностранными коллегами, участие в международных симпозиумах и экспорт отечественного кода. Наука должна развиваться глобально, и государство как бы гарантирует исследователям зелёный свет.
Но следом, в п. 2, авторы вшивают иезуитское исключение, полностью обнуляющее эту свободу: международные контакты разрешены всем, «за исключением сотрудничества по отдельным значимым технологическим направлениям, определенным Правительством РФ». Любой независимый исследователь рискует оказаться в зоне избыточного внимания правоприменителя, квалифицирующего стандартный международный научный обмен как угрозу национальной безопасности. Размытость понятия «значимого направления» создаёт идеальные условия для неограниченного административного давления на академическую элиту страны, позволяя карать за обычный научный обмен как за шпионаж.
Зоны регуляторной экстерриториальности для избранных игроков
Тринадцатая статья законопроекта опускает занавес над этим нормативным актом, демонстрируя прагматичный расчет законодателя. Осознавая, какая масштабная и регуляторно тяжёлая махина сконструирована, авторы выдали индустрии дозированную рассрочку, перенеся самые жёсткие требования на весну 2027 года, а для уже действующих отечественных систем и вовсе прописали индульгенцию до 2032 года. Старые системы получают шестилетнюю отсрочку, позволяющую крупным игрокам не ломать свои работающие алгоритмы прямо завтра ради сиюминутных чиновничьих KPI.
Однако главный системный дефект зарыт в п. 4 статьи, регулирующем Экспериментальные правовые режимы (ЭПР). Закон предоставляет Правительству право по согласованию с Минцифры выводить отдельные субъекты из-под действия ключевых требований статей 3 и 6. На нормальном аналитическом языке это означает легализацию институционального фаворитизма. В правовом поле конструируются зоны регуляторной экстерриториальности для ограниченного пула крупных игроков и госкорпораций, которым будет позволено функционировать без оглядки на жёсткие требования суверенности и скрепо-тестов. Терминологический дискорданс достигает своего апогея: создавая избыточные и невыполнимые для свободного рынка правила, государство тут же конструирует эксклюзивные правовые лазейки, превращая закон в инструмент нормативной сегрегации и монополизации IT-индустрии.
Эпилог понятийного краха
Подводя финальную черту под этим оперативно-лингвистическим расследованием, мы вынуждены констатировать: терминологический дискорданс в современном праве достиг критической точки, за которой начинается распад самой государственной ткани. Рассмотренный нами закон «О поддержке развития технологий искусственного интеллекта» демонстрирует вовсе не досадную лингвистическую случайность. Это логическое продолжение и апофеоз порочной законотворческой стратегии, обкатанной на 35-ФЗ «О противодействии терроризму» и 114-ФЗ «О противодействии экстремистской деятельности».
Складывается впечатление, что государственный аппарат последовательно и сознательно разрушает точность юридического языка. Там, где закон о терроризме подменяет преступное деяние «идеологией», а закон об экстремизме превращает чёткий термин в простое перечисление полутора десятков разнородных составов, новый закон об ИИ доводит ситуацию до абсурда. Он заставляет математику служить «традиционным ценностям» и законодательно штампует бред о поиске решений «без алгоритма». Вся эта понятийная небрежность приводит к циничному уничтожению правовую определённости.
Когда слово перестаёт быть точной мерой дозволенного, границы закона начинает устанавливать ведомственный чиновник или правоприменитель в рамках. Размытые формулировки нужны не для технологического прорыва, а для создания легального инструмента избирательного правоприменения и внепроцессуального контроля. Хаос в терминологии позволяет госаппарату выстраивать цифровую монополию для избранных корпораций, потрошить базы данных частной жизни граждан и держать под колпаком обвинений академическую элиту страны. Цена лингвистической небрежности законодателя – это кандалы на ногах у общества. Пренебрежение к точности термина закономерно и неизбежно превращает закон в слепое, жестокое и ничем не ограниченное орудие произвола.
На сегодня материалы дела исчерпаны. Папка закрыта, сейф опечатан. Дежурка уходит в радиомолчание… Следственные действия на сегодня окончены. Материалы переданы. Протокол закрыт. Включайте собственные фильтры и берегите когнитивный суверенитет. Смена сдана.
*компания, признанная экстремистской организацией и запрещённая в РФ
