Включаешь телевизор — и душа радуется: летний вечер, золотистые лучи заходящего солнца, счастливые лица, дружеское застолье. И вот уже крепкие молодые люди, сияя белозубыми улыбками, поднимают к губам увесистые кружки, наполненные янтарной жидкостью с пышной белоснежной пеной.
Пей, Россия! Веселись, народ!
Постойте. Что же это? Неужели вернулись девяностые? Неужели вновь прорвало рекламную плотину и на головы миллионов телезрителей хлынуло пивное цунами? Неужели из исторического небытия восстали рекламные гуру, убеждавшие страну выпить пивка для рывка?
Уфф… нет, всё нормально. Пиво-то безалкогольное!
Фемида, эта почтенная дама с завязанными глазами, удовлетворённо кивает: нарушений нет!
Согласно этой логике, завтра можно зарегистрировать торговую марку "Безалкогольная водка". И вот уже на экране появится колоритный мужичок в ушанке, который, крякнув, опрокинет гранёный стакан прозрачной жидкости. Рядом — хрустящий малосольный огурчик, селёдочка, запотевший графин, знамо дело. Весь знакомый орнамент русского застолья.
И ведь не придерёшься! В стакане жидкость без вкуса и запаха.
Правда, человеческое сознание устроено не по принципу юридического справочника, оно мыслит образами. Ему не важны комментарии, напечатанные мелким шрифтом, не интересны хитроумные отговорки и сноски, изготовленные богатыми адвокатскими конторами.
Человек видит пивную кружку, а в ней пиво. Видит счастливую компанию, пьющую этот пенный напиток. Он усваивает нехитрую формулу: пиво — это радость, пиво — это дружба, пиво — это награда.
Итак, осенью 2026 года эти образы вновь на экране.
Кто открыл шлюз? Кто провернул ржавый вентиль?
Вопрос отнюдь не праздный. Российское государство ведёт масштабную борьбу с алкоголизацией населения. Разрабатываются концепции, принимаются программы, проводятся информационные кампании. В школах рассказывают о вреде спиртного. В социальных сетях пропагандируют трезвость. В бюджетах разных уровней предусматриваются средства на профилактику алкогольной зависимости.
Принята Концепция сокращения потребления алкоголя в Российской Федерации на период до 2030 года и дальнейшую перспективу.
Работает огромная государственная машина. Тысячи людей заняты этим важным делом.
И одновременно другая часть государственного механизма, используя телевизионные мощности, возвращает в массовое сознание соблазнительный пивной образ.
Но тогда возникает вопрос: зачем тратить огромные средства на борьбу с тем, чему параллельно предоставляется столь мощная рекламная поддержка?
Где здесь логика? Где вектор? Где, наконец, элементарная установка на общественное благо?
Или всё же перед нами вовсе не воля государства, а некая частная воля, проникшая внутрь государственного организма?
Производителя понять нетрудно. Его нравственный горизонт узок. Дайте ему возможность рекламировать пиво в детском саду — и он найдёт маркетолога, который объяснит, что такое мероприятие — не что иное, как исключительная забота о детях.
Но кто открыл дверь производителю на ТВ? Кто принял решение? Не является ли это решение следствием ведомственного эгоизма, корпоративного лоббизма или банальной заинтересованности конкретных распорядителей рекламных бюджетов?
Это вопросы, требующие прокурорской проверки, а не голословных утверждений.
Но сам механизм очевиден: локальная выгода способна оборачиваться общегосударственным ущербом, причём все участники процесса будут демонстрировать безукоризненную законопослушность.
Перенесёмся из телевизионного пивного рая в другую область современной жизни — в мир авторского права.
Представьте себе старую фотографию. Ничем не примечательный снимок, сделанный десятилетия назад. На нём — здание, улица, фонарь, аптека. Фотография годами кочует по интернету. Её используют краеведы, университетские преподаватели, редакторы небольших изданий, авторы научных статей.
Никто не знает, кому она принадлежит. Никто не пытается на ней заработать. Она существует как часть общего информационного пространства.
И вдруг появляется её новый хозяин!
Некий предприимчивый обладатель исключительных прав. Или целая компания таких обладателей. С портфелем документов, юридической командой и аппетитом голодного удава.
Начинается охота. Специальные программы прочёсывают интернет. Выявляются сайты, опубликовавшие фотографию. Составляются списки потенциальных ответчиков. И вслед за этим в редакции, университеты, научные учреждения летят претензии. Платите!
За проходной снимок десятилетней давности — платите!
За банальную иллюстрацию к краеведческой статье — платите!
Исковые суммы могут быть весьма внушительными.
Так возникает целая схема извлечения дохода, уж очень похожая на мошенничество.
Кто в действительности автор этих снимков? Где негатив? Где исходный цифровой файл? Какова история перехода прав от одного субъекта к другому?
Все эти вопросы по идее должны были тщательно исследоваться судом. Однако проверка стала формальной, и появилось пространство для злоупотреблений, в том числе для сомнительных претензий со стороны лиц, нисколько не похожих на фотографов.
И вот уже под вывеской защиты творцов возникает бизнес, существующий за счёт эксплуатации правовой уязвимости других.
Особенно пострадали те, кто много публиковал разных изображений. Это газеты, журналы, образовательные учреждения, исследовательские институты. Те самые структуры, которые занимаются распространением знаний, сохранением исторической памяти, просвещением общества.
Вместо поддержки они получают финансовую удавку.
Разумеется, подлинные авторские права необходимо защищать. Но защита автора и превращение законодательства в инструмент массового извлечения компенсаций, на котором наживаются перекупщики этих прав — совсем не одно и то же. Или это непонятно?
И вновь перед нами знакомый персонаж. Современный Тартюф!
Юридически безупречный господин с кривой ухмылкой.
Но оставим пыльные фотоархивы и выйдем на московскую улицу.
Здесь нас ожидает похожее явление — призрак формальной законности, за которой прячется торжествующий хаос.
Москва, столица великой страны, город широких проспектов, величественных зданий, гранитных набережных и благоустроенных парков. По этим-то паркам, по тротуарам, по пешеходным дорожкам несутся — они. Кентавры мегаполиса, квадроберы апокалипсиса, курьерская кавалерия цифрового капитализма!
На железных электрических машинах, увешанные коробами доставки, они проносятся сквозь скопления стариков, матерей с детьми и просто прохожих.
Их траектории непредсказуемы, их скорость чудовищна, их отношение к окружающему пространству подчинено единственному принципу: успеть доставить как можно больше заказов за сутки. И не важно как!
По проезжей части — хорошо!
По тротуару — ещё лучше!
По встречке? Почему бы и нет!
Впереди пешеходный переход? Это прекрасная возможность на скорости срезать маршрут!
Сама система оплаты курьерской работы, в которой скорость выполнения заказов напрямую влияет на заработок, создаёт мощнейший стимул к экстремальному поведению этой категории самозанятых.
Ведь время — это деньги, а пешеход — это помеха…
Перед нами не столько поощряемое властями дорожное безобразие, сколько новая философия городского уклада, в котором коммерческая логистика беспредельно господствует над общественным пространством.
Гротескность ситуации заключается в юридическом статусе этих электрических метеоров. Такая машина по регламенту — велосипед. Хотя по всему видно, что это мопед.
Получается удивительная картина. Классический автомобилист обязан проходить медкомиссию, изучать теорию, сдавать экзамен на водительское удостоверение, регистрировать машину, соблюдать требования дорожного движения, отвечать перед инспекторами, платить штрафы за нарушения, зафиксированные камерами. Водитель же транспортного электрического устройства велосипедного типа оказывается невидим для систем контроля. Поэтому он творит на дорогах всё что ему заблагорассудится.
Ведь его невозможно идентифицировать. Его метания нельзя отследить. Между тем цена этой правовой и организационной неразберихи измеряется не деньгами. Она измеряется травмами и человеческими жизнями.
Судя по сообщениям о дорожных происшествиях, в Москве ежедневно фиксируются аварии с участием курьеров на так называемых электровелосипедах.
Для нашей газеты эта проблема имеет и совершенно конкретное человеческое измерение. Давний автор "Завтра" журналист Галина Тюрина пострадала от наезда курьера, который скрылся с места происшествия.
Существует и другой ущерб, не отражаемый никакими сводками ГИБДД. Это постоянный страх пешеходов. Человек выходит из дома, чтобы пройтись, подышать воздухом, поговорить с ребёнком, полюбоваться деревьями. Но вместо спокойной прогулки он вынужден непрерывно уворачиваться от несущихся по пешеходным дорожкам курьеров-мигрантов. Он вынужден контролировать пространство и думать: не летит ли сзади очередной электрический снаряд? Не придётся ли отпрыгивать в сторону? Не окажется ли эта прогулка последней?
Почему пешеход, самый естественный и беззащитный участник городской жизни, должен уступать тротуар несущемуся коммерческому моторизованному механизму?
Почему интересы доставщиков и нанявших их логистических платформ оказываются важнее прав горожанина на безопасный выход в свой город?
Решение проблемы представляется вполне стандартным.
Если велосипед или другой вид транспорта снабжён мотором, то необходима полноценная идентификация этого транспортного средства, с соответствующими требованиями к водителю выполнять ПДД и дальнейшим разграничением пешеходных и транспортных потоков. Если для этого требуется изменить законодательство — значит, необходимо его изменить.
Однако такой вот переход от варварства к цивилизации способен значительно увеличить издержки курьерских компаний. Потребуются дополнительные проверки, обучение, контроль, возможно — изменение логистических моделей.
Курьерам придётся учить русский язык, получать права категории "М", использовать предусмотренную экипировку, выполнять общие требования к движению по дорогам. Словом, бизнесу придётся считаться с интересами общества. Какой ужас!
Теперь самое время снова вспомнить великого Мольера. А именно финал пьесы "Тартюф". Мерзавец разоблачён, но он вооружён юридическими документами. Всё имущество Оргона переходит в лапы жадного Тартюфа. Формальное право оказывается на стороне негодяя. Дом, семья, человеческое достоинство Оргона — всё неумолимо гибнет. Но происходит чудо: в дверях появляется гвардейский офицер. Выясняется, что осведомлённый обо всём король Людовик XIV распорядился арестовать Тартюфа. Королевская власть вмешивается, разоблачает обманщика и восстанавливает справедливость.
Этот финал многие воспринимают как реверанс абсолютной монархии. Или видят в нём благодатный пример "ручного управления" государством.
Однако в финальной сцене заключена мысль гораздо более глубокая.
Над юридической формой должен существовать высший принцип государственной справедливости и государственной целесообразности.
Мы живём в эпоху стремительного развития информационных систем, искусственного интеллекта, машинной аналитики.
Современные технологии позволяют проанализировать гигантские массивы нормативных документов, выявить в них противоречия, определить последствия тех или иных управленческих решений. Почему бы не использовать эти возможности для создания единой государственной экспертизы, заточенной на решение стратегических задач государства?
Нам не нужен электронный Людовик XIV, способный по своему усмотрению отменять законы. Но нам нужен высший государственный смысл, вооружённый современными технологиями и подчинённый ясной иерархии общественных целей.
В конечном счёте речь идёт о стратегическом выборе. Будет ли Россия пространством, где тысячи юридически безупречных отдельных решений складываются в один огромный национальный беспорядок, или она сумеет создать такую систему управления, в которой каждое решение, каждый закон, каждый государственный механизм будут соотнесены с единым историческим замыслом?
Последнее будет осуществить непросто. Ведь этому станет препятствовать целый легион маленьких тартюфов, каждый из которых юридически подкован и вооружён множеством параграфов.
Но пора вернуть закону его главный смысл.
А государству — цельность.
