Поэт Николай Алексеевич Заболоцкий скоропостижно скончался в 1957 году. А несколькими годами ранее, в 1953-56 гг. он пережил серьёзную жизненную драму, которая, возможно, ускорила наступление смерти: его жена Екатерина Васильевна, о которой никто, включая весьма язвительных друзей Заболоцкого обэриутов, никогда не сказал ни одного плохого слова, с которой он прожил много лет и которая оставалась ему верна на протяжении его почти десятилетнего заключения, влюбилась в писателя Василия Гроссмана. Не лишне сказать, что её уход к нему был инспирирован самим Заболоцким, чья цельная натура не терпела никаких двусмысленностей.
Измена жены, несмотря на то, что он сразу же сошелся с другой женщиной, переживалась им очень сильно, переживания вылились в два инфаркта, все время, пока длился разрыв (Екатерина Васильевна несколько лет спустя все же вернулась у нему) Заболоцкий пребывал в растерянности и отчаянии. Может быть тогда ему и припомнились слова пророка Илии, много столетий назад произнесенные под можжевеловым кустом. Они стали тайным контрапунктом одноименного стихотворения, в котором через частные житейские обстоятельства ему удалось выйти на самые глубокие обобщения в христианском духе.
Напомню, на всякий случай, текст:
Я увидел во сне можжевеловый куст,
Я услышал вдали металлический хруст,
Аметистовых ягод услышал я звон
И во сне, в тишине, мне понравился он.
Я почуял сквозь сон легкий запах смолы.
Обогнув невысокие эти стволы,
Я заметил во мраке древесных ветвей
Чуть живое подобье улыбки твоей.
Можжевеловый куст, можжевеловый куст,
Остывающий лепет изменчивых уст,
Легкий лепет, едва отдающий смолой,
Проколовший меня смертоносной иглой!
В золотых небесах за окошком моим
Облака проплывают одно за другим,
Облетевший мой садик безжизнен и пуст...
Да простит тебя Бог, можжевеловый куст!
Источник потаенного сюжета этой жемчужины русской поэзии – эпизод из 19 главы 3-ей Книги Царств, где пророк Илия, спасаясь от Иезавели «отошел в пустыню в день пути и, придя, сел под можжевеловым кустом, и просил смерти себе и сказал: довольно уже, Господи; возьми душу мою, ибо я не лучше отцов моих. И лег и заснул под можжевеловым кустом.» При учете этого контекста можжевеловый куст можно рассматривать как знак смерти, само стихотворение – как моления о ее скорейшем приходе. Но и как надежду на спасение, могущее быть дарованным Богом. Сходным образом, например, трактует образ можжевельника не совсем чуждый Заболоцкому по мироощущению Т.С.Элиот в «Пепельной среде».
У Заболоцкого в его «Можжевеловом кусте» главная тема – измена, тесно переплетенная с темой смерти. Но измена - кому или чему? Любимой женщине, чей образ постоянно присутствует в тексте, хотя и незримо? Или, может быть, измена автору отступающей жизни, постепенно переходящей в смерть? Важно отметить определяющую тональность финала тему прощения, которая оборачивается ничем иным, как примирением со смертью. Все это в совокупности обретает контекст вполне христианский: недаром же именно в этом стихотворении Заболоцкий на полном серьезе , и, что гораздо важней – тепло и с благодарностью, упоминает Бога. Бога не в натурфилософском, что еще так недавно было для него естественно, и тем более – ироническом смысле, что случалось еще в более ранние годы, а именно в Библейском.
Что касается смерти, то она присутствует уже в первой строфе, в тонко введенном мотиве сна, предстающим ее подобием и превращающим материальное в призрачное, живое – в не вполне живое. Для обозначения мертвенности служит странный звук, издавать который не свойственно растению – это металлический хруст. Впечатление такое, что куст видится автору на кладбище, по которому, не исключено, он блуждает в этом сне. На это в тексте нет никаких намеков, это лишь моя догадка, основывающаяся на том, что в близком по времени «Прощании с друзьями» тоже присутствует сходный пейзаж – но там предсмертный уход, а также посмертную участь своих бывших друзей Заболоцкий разрешает в давно апробированных им формах натурфилософской модели смерти. Интересно присутствие куста, правда не можжевелового, в произведениях Александра Введенского, бывшего соратника Заболоцкого по ОБЭРИУ: в них топографию вокруг него формирует призрачное, схожее с атмосферой сна пространство, в котором куст приобретает вид символа – и именно в этом качестве он отмечает границу между двумя мирами.
Эта же граница присутствует в первой строфе «Можжевелового куста» и сохраняется вплоть до последней строфы. Думается, ее необходимость сознательно учитывалась Заболоцким, у которого каждое слово всегда стоит на своем месте. Тишина из первой строфы кажется тишиной именно загробного мира, куда во сне, являющимся отражением образа смерти, на какое-то время заглянул поэт. Сопровождающий видение звон аметистовых ягод предстает как своеобразный погребальный звон, а легкость запаха, сопряженным с уколом, вполне может свидетельствовать о временном пребывании повествователя между материальным и нематериальным миром, может даже – между жизнью и смертью или даже в преддверии последней. Отметим и подобье чуть живой улыбки, которая к тому же в следующей строфе – уже остывающая, полумертвая, во мраке, в котором тонет земное будущее.
Появляется ли при этом представление о загробном мире? Однозначно, да: написав «во сне, в тишине мне понравился он» повествователь примиряется с реальностью смерти, сужающей отступающую реальность земной жизни – правда, пока всего лишь во сне, который является подобием смерти согласно православному учению, и даже переходит на некий другой, более высокий уровень осмысления, который не замедляет сказаться во конце второй и особенно в третьей строфе, служа отсылкой к случившимся в жизни поэта бытовым неурядицам, которые, однако, не названы прямо, но лишь сдержано обозначены: «Я увидел во мраке древесных ветвей /Чуть живое подобье улыбки твоей». Преображенные отзвуки этого есть и в третьей строфе: «остывающий лепет изменчивых уст…», «… уколовший меня смертоносной иглой…».
Смерть взаимного чувства двух близких людей, таким образом содействует более глубокому их постижению друг друга. Но и самой смерти – тоже. Бытовой контекст включается в контекст более высокий и в четвертой строфе уже не бытовые реалии преобразуются в метафорические, но сама неуловимая метафизика обретает конкретные, реальные очертания в сознании автора. Внутренняя его опустошенность соответствует опустошенности внешнего мира в этой заключительной строфе:
В золотых небесах за окошком моим
Облака проплывают одно за другим,
Облетевший мой садик безжизнен и пуст...
Да простит тебя Бог, можжевеловый куст!
Нельзя не отметить еще одной религиозной категории, определяющей строй стихотворения Заболоцкого – покоя, оно им буквально проникнуто. Здесь вполне могут вспомниться, опять-таки, заключительные строки «Пепельной среды» Элиота:
Пусть слова сии обернуться прощеньем
Дабы к содеянному не вернуться
Снисхожденья взыскую у Бога
Научи нас участью и безучастью
Научи нас покою
Ещё и поэтому последний катрен у Заболоцкого - наиболее важен. Это - моление к Богу о прощении самой смерти в виде можжевелового куста, орудия, так сказать, Его жестокого, по человеческим меркам, промысла. Тем более, что за этой последней строфой однозначно стоит ни что иное, как смиренное ее принятие в чисто христианских духе. И, на более дальнем плане – молении об разрешении собственной участи, на что однозначно указывают строки «В золотых небесах за окошком моим /Облака проплывают одно за другим..», дающие представления о небесной будущности, что вносит пронзительную и неожиданную ноту в финал и стихотворения, и заканчивающейся жизни автора, и в его прощание с миром перед лицом наступающей смерти посредством того запредельного света, который присущ одной лишь христианской вере.
Илл. Юло Соостер «Залитые лунным светом можжевельники»
