В настоящее время накопилось такое множество знаний об истории, что пора на их основе делать некоторые не историографические, а историософские выводы. Такие выводы нередко сегодня и делаются – но часто это бывает, как на грех, в таких областях, где те или иные исторические факты могут считаться только относительно установленными – как нечто среднеарифметическое, получившееся в результате сглаживания сведений из ничтожного количества источников, весьма при своей немногочисленности противоречивых – то есть то, что было принято как нечто условное за неимением лучшего. И вот – тот или иной неформальный, интересный исследователь хватается за эти шаткие факты, почерпнутые им из какого-то отнюдь не фундаментального учебника, как за постулаты – и на основе их обобщения делает широковещательные выводы. Надо ли указывать на цену таких выводов?
Другой вопрос, что часто попытки таких обобщений делаются людьми, ясно видящими, что, с одной стороны, в истории много что понаписано – но, с другой, какие-то общие контуры так и не прочерчены. Такому человеку порой трудно бывает установить, что для прочерчивания таких контуров хватает фактов более фундаментально установленных, нежели те, которые попались ему под руку – и висят, можно сказать, на ниточках. Но эта проблема, как видится автору, далеко не главная (хотя упомянуть про неё необходимо). Есть гораздо более существенная проблема; обобщения, следующие из фактов иного типа – твёрдо известных и достаточно многочисленных, часто бывают, как это принято говорить, неполиткорректными. И потому составители популярных исторических «ликбезовских» книжек бегут от попыток таких обобщений, как чёрт от ладана – а в серьёзных трудах эти обобщения, если и попадаются, то бывают настолько замаскированы «страха ради иудейска», что не всегда могут быть поняты даже человеком, изучающим какую-то смежную область – не говоря уже о человеке философствующем. В особенности это касается многих моментов отечественной истории, из осмысления которых следуют такие выводы, что обычно записной либерал, бросив весь свой либерализм, старается такую «ересь» стереть с лица земли – или, по крайности, никуда не пропустить.
А между тем такие выводы, по мнению автора этих строк, могут многое объяснить в отечественной истории – и не только древней, но и современной. Стоит только отбросить пресловутую политкорректность – и назвать некоторые вещи своими именами – пусть порой и жёсткими. Так, например, несомненно, что обыкновенно с соседями (а тем более с завоевателями) всегда идёт культурный обмен. Как же охарактеризовать соседей любезного отечества – и чего наши предки у них могли набраться?
Одно время было принято говорить о Византии в весьма уничижительном тоне – желающие могут посмотреть труды Гиббона. Затем, к концу XIX века, историки стали менять отношение к Византии – и стали воздавать хвалу её культуре сохранению и приумножению ей античного наследия – и т. д., и т. п. Со стороны людей верующих – нельзя не быть благодарными ей за сохранение православного наследия. Всё это так. Но ряд исторических фактов позволяет говорить, что едва ли Гиббон в своём уничижении Византии не был до известного момента прав. И, конечно, нужно взглянуть, как эти византийские особенности отразились на наших предках.
Прежде всего привлекает внимание тот факт, что византийская интеллигенция, а за ней и немалая часть народа, была сосредоточена на новом и новом выстраивании богословских часто весьма сложных конструкций. Это было чем-то вроде мании. И это не ограничивалось какими-то – пусть и жёсткими – дискуссиями. Нет, как правило, каждая сторона обвиняла другую не просто в некорректности её положений – а старалась признать ту или иную мысленную конструкцию неправдой, мало того – оскорблением Бога, ересью, каковую нужно сжить с лица земли или хотя бы из своего государства. Равноапостольный император Константин, привыкший к спорам философов, пытался унять это неистовство – но даже он, при всей своей силе и решительности, не смог этого сделать. Преподобный Ефрем Сирин со всей своей мощью также возражал против слишком сильной сосредоточенности на сущности Христа – но и это прошло мимо. Люди просто сходили с ума на попытках решения богословских вопросов. Как говорил свт. Григорий Нисский: «Всё в городе полно такими людьми: улицы, рынки, площади, перекрестки. Это и торговцы одеждой, и денежные менялы, и продавцы съестных припасов. Ты спросишь об оболах, а он философствует перед тобой о рождённом и нерождённом; хочешь узнать цену хлеба, а он отвечает тебе, что Отец больше Сына; справишься, готова ли баня, а он говорит, что Сын произошел из ничего». И это, повторю, не было просто спорами, пусть и яростными; спорящие смотрели на другую сторону, как на оскорбителей Бога, а их мнения считали не просто ошибочными – но душепагубными – со всеми вытекающими из такого подхода выводами – то есть старались сжить со света эти мнения – а нередко и их носителей. Ну правильно – борьба с ересями. И борьбе этой не было ни конца, ни края – потому что философствующим (по-старинному – «любомудрствующим») свойственно проникать своим умом всё далее и далее, выдвигать и разбирать новые и новые положения, благо Господь бесконечен; а в сложившейся ситуации каждую из этих конструкций требовалось срочно оценить, является ли она единственно научной и жизненной или, напротив, душепагубной… Страну буквально трясло. Государственные и церковные верхи то схватывались друг с другом, то – в случае обретённого единства – старались уничтожить или хотя бы выгнать несгибаемых приверженцев иной теории. В конце концов византийские верхи стали стараться искоренить «вредную» (в данном контексте) привычку мыслить и осмысливать. Подходы к такому искоренению были самые разные: от прямого запрета императорским эдиктом философствовать на ту или иную непростую тему до демонстративного восхваления «простецов», живших порой на грани глупости. В общем-то, такой феномен – прославление «веры угольщика» или «веры молочницы» не составляет византийского эксклюзива – но в Византии он проявился раньше всего и сильнее всего. Надо сказать, что в самой Византии полного успеха такое направление не получило – слишком велико было наследие древней Греции, а равно Рима. А вот в России… Предоставим слово знаменитому нашему историку – В. О. Ключевскому:
«Вместе с великими благами, какие принесло нам византийское влияние, мы вынесли из него и один большой недостаток. Источником этого недостатка было одно – излишество самого влияния. Целые века греческие, а за ними и русские пастыри и книги приучали нас веровать, во все веровать и всему веровать. Это было очень хорошо, п[отому] что в том возрасте, какой мы переживали в те века, вера – единственная сила, которая могла создать сносное нравственное общежитие. Но нехорошо было то, что при этом нам запрещали размышлять, – и это было нехорошо больше всего потому, что мы тогда и без того не имели охоты к этому занятию… Нам твердили: веруй, но не умствуй. Мы стали бояться мысли, как греха, пытливого разума, как соблазнителя, раньше, чем умели мыслить, чем пробудилась у нас пытливость. Потому, когда мы встретились с чужой мыслью, мы ее принимали на веру. Вышло, что научные истины мы превращали в догматы, научные авторитеты становились для нас фетишами, храм наук сделался для нас капищем научных суеверий и предрассудков».
И скажете, что такой подход, появившийся у нас под явным влиянием любезного соседушки, не жив и по сию пору? Что, например, как марксизм, так и фридманизм, как бы их ни оценивать самих по себе, не превратились у нас именно в это самое капище? О многом другом не стоит и говорить – слишком это грустно.
Но только изложенным дело не ограничилось. Во-первых, в византийском арсенале было множество технических приёмов, пришедших из эпохи эллинизма. Усваивающим византийское наследие поначалу не могло не казаться, что думать в общем-то и не надо – надо лишь покопаться в закромах прошлого – и что-нибудь хорошее да отыщется. Во-вторых, одной из идеологем византийской историософии было утверждение о деградации мира, идущего как бы по прямой линии к Страшному Суду. Это опять же побуждало наших предков, на коих влияла византийская культура, искать всё хорошее не в своей голове, а в прошлом – причём в чужом, в византийском прошлом – образно говоря, «за бугром». В-третьих, византийцам была свойственна особенная, «ромейская» гордыня; по её даже позднейшим проявлениям можно сказать, что это было нечто особенное – такой гордыни хватило бы на весь земной шар – да и на другой такой же бы осталось. «Все науки и искусства вышли от нас» – это было просто расхожим выражением грамотного византийца. В сочетании с действительно имевшим быть весьма ценным наследием это не могло не произвести подавляющего влияния на наших предков, приучая их к мысли, что «за бугром» всё лучше. Появилось нечто вроде «идеологии двоечника» - не стараться шевелить мозгами, а смотреть, что можно списать у соседа – опять же не думая, а тот ли вариант задачи он решает. И снова – что, остатки такого влияния не видны и до сих пор?
Таково было влияние наших грамотнейших и учёнейших соседей, как-никак принесших к нам христианство. Обратимся теперь к другому «соседству» – на восток. А именно – к Орде. То, что они завоевали наших предков, само по себе нельзя считать чем-то одиозным. Мало ли кто кем был завоёван. Тем более что у завоевателей, как правило, есть чему поучиться. Но… вот именно – как правило. В своё время И. Л. Солоневич справедливо отмечал, что завоеватели-мавры основывали в Испании университеты, готовы были платить чудовищную цену за то, чтобы знаменитый греческий философ читал им лекции, принесли в завоёванную страну алгебру и алхимию. А что могла принести Орда? Беспрекословное повиновение начальству? Да, тоже мне – огромная ценность. (Не буду даже упоминать Ивана Грозного). Жестокое убийство (слом спины) за малейшие провинности? То ещё сокровище. Привычку всю жизнь не мыться? Гмммм…А вот издержки такого «внедрения ценностей» были просто чудовищны. В России из-за малости прибавочного продукта и так была слаба городская культура; как высказался И. Я. Фроянов, в России города были скорее «форты», чем «бурги». Но именно культура «бургов», шире – городов-государств везде, практически во всех сильных цивилизациях была основополагающей. В России же с самого начала всё висело на ниточке. И вот – удар Орды упал именно на города; крестьяне убегали, прятались в лесах, куда ордынцы и соваться боялись, тем более что гоняться за малым населением мелких сёл было нерационально – а вот город, где и народу много, и живёт он кучно… Поэтому огромное количество городов, известных по летописным источникам, после Орды просто исчезло. Незначительное их количество было выявлено при раскопках – пример тому – история Вщижа, погибшего целиком и по счастливой случайности найденного и раскопанного. А сколько таких очагов культуры и по сию пору пребывают под землёй!
Поэтому русская культура, как бы заново «перезагруженная» после Орды, имела множество архаических, патриархально-сельских черт. К числу их относится, например, заведомо нерациональный, обрядоверческий подход к религии, к религиозному обряду. Повторюсь: такой подход бытовал везде, где была сильна сельски-патриархальная ментальность – хоть в той же средневековой Шотландии. Но там параллельно существовали и сильные города, в которых вырабатывался иной, с рационалистическими чертами, подход к религии. У нас же – увы…
И, наконец, третий удар – «ниже талии». Наши польские соседи доставили нам такие проблемы, что трудно понять, что было хуже – их специальные пиар-мероприятия, направленные против наших предков, или то, что наши предки так или иначе заимствовали из жизни сих соседей. Начну пока с пиара.
Когда Россия наконец-то избавилась от ига Орды, её правительство (Иван III, а затем его сын Василий III) стало заниматься установлением, а равно и возможным расширением границ в сторону тогдашней Речи Посполитой, сумевшей во время ига взять множество старых русских земель. Обычное выяснение отношений, в процессе которого у этой самой Речи – то бишь Польши – был отвоёван Смоленск и, к сожалению, провалилось наступление на Оршу. Но то, что предприняла тогда польская верхушка, было чем-то уникальным для того времени. Книгопечатание было изобретено совсем недавно – но поляки выпустили восемь (!) брошюр – как на латыни, так и по-немецки – в которых изображали не только храбрость своего войска, но и огромность московского войска (преувеличив его, считай, вдесятеро) – а равно красочно описав, какие эти русские живодёры и любители деспотизма – настоящие азиаты. Словом, любой, интересующийся русофобией и её истоками, не сможет пройти мимо такого блестящего пиар-манифеста. Тем более, что в нём отобразились основные свойства польского «чёрного пиара» – во-первых, крайняя изобретательность, талантливость «страшилок» и, во-вторых, полная бестолковость в определении их цели. «Страшилки» сильнейше подействовали на европейскую интеллигенцию того времени – и это действие чем дальше, тем больше крепло; очернительство образа России всё возрастало. Но политической задачи того времени они не достигли. Они были представлены папе римскому (у которого были свои информанты – и которому невозможно было втереть байки про московитов), венецианской верхушке (у которой была своя разведка – по некоторым данным, тогда лучшая в мире), а также верхам Священной Римской империи германской нации, где, наоборот, заинтересовались Россией как страной, могущей вывести в поле 80 000 воинов (по бессовестному шляхетскому вранью). Но именно тогда, как в этих брошюрах, так и в более поздних материалах поляками были сформированы такие тезисы: московиты страшно опасны, страшно сильны – но эта сила мало чего стоит, ибо они дики и необразованы; стоит им получить образование – и в Европе не найдётся силы противостоять им. Таким образом, в Польше именно тогда, в 1514 году была сформулирована теория «железного занавеса» – не пропускания в Россию любых европейских достижений, получившая довольно широкое распространение не только в сем государстве. При молодом Иване Грозном попытки «не пущать» приняли совершенно анекдотический характер – в Москву постарались не пропустить навербованных в Германии специалистов (миссия Генриха Шлитте), при этом не сделали исключения даже для… мастера пения (как он мог способствовать силе русского оружия – не очень понятно). Так что понятно, почему Грозный пытался пробиться в Европу, прибирая к рукам наследство Ливонского ордена, рассыпающегося на глазах. Но, увы… А поляки затевали ещё и скандал в Европе, выговаривая английской королеве Елизавете I – зачем её корабли ходят к дикарям-московитам и не научат ли её посланники московитов чему-нибудь продвинутому, отчего Европа будет в опасности. Разумеется, Елизавета в упор не видела и не слышала эти истерики – но в европейском образованном обществе всё это постепенно откладывалось.
В дальнейшем в русско-польских отношениях было множество перипетий – но сама эта готовность польской элиты безудержно и талантливо врать (на манер героя Г. Сенкевича – пана Заглобы) постоянно вспыхивала в критические моменты – и порой давала неожиданные плоды, закономерно проявляющиеся не сразу. Так, уже в конце XVIII века, после известных разделов Польши, некий польский эмигрант – граф Сокольницкий – будто бы сумел отыскать то, что якобы политический авантюрист д'Эон, приехавший в Россию при Елизавете Петровне и с треском вылетевший из оной, сумел раздобыть. А именно – т. н. Завещание Петра Великого – по завоеванию Европы и установлению в ней русского деспотизма. Как оное завещание связано с авантюрой д'Эона – трудно сказать. Не приходилось встречать публикации подлинной записки этого деятеля, вроде бы составленной им для короля Людовика XV. По совокупности признаков (вроде именования православных схизматиками) более чем похоже, что это творение самого графа. Явно их сиятельство хотели побудить Директорию выступить против России со всей силой. Но в Директории сидели люди грамотные – и потому не стали даже обсуждать эту липу, сразу направив её в архив. То есть польская провокация торжественно провалилась – абсолютно в ключе шляхетской бестолковости. Уже потом частично кусочки этого творения использовал Наполеон I – но все мыслящие отлично понимали, какая сей декларации цена. А вот в 1830-е, уже при Луи-Филиппе, эту стряпню вытащили, «научно» опубликовали – и началась её новая жизнь, продолжающаяся чуть ли не до сего времени. Понятно, что тогда документ попал «в струю» – в волну негодования в отношении «жандармской» политики Николая I. Но то, что, несмотря на многие откровенные фальшивости, этот документ так долго вращался, говорит о шляхетской талантливости данного анти-пиара. Как всё изложенное вредило да и вредит России – понятно.
Но не менее, если не более вредными для нашей страны оказались польские… как бы это сказать?... искажения европейских достижений. Так, сама выборность как явление превратилась в Польше в совершенную петрушку, доводя и доведя в конце концов некогда сильное государство до полного развала. Ибо выборы были привилегией только дворянства (напомню, что в городах-государствах в Италии дантовского времени именно дворянство было из выборов исключено). Результаты были плачевные – полный разброд и безвластие в Речи Посполитой, проявившиеся ещё при её относительной силе. Русские люди смотрели на это и делали выводы, весьма неутешительные для продвижения европейских ценностей. Даже во время Смуты, когда, казалось бы, поляки в России распоряжались чем и как хотели, русские люди отвергали нормы польской жизни – об этом есть свидетельства, например, у С. Маскевича. Боярин, споривший с Маскевичем, аргументировано доказывал, что при полной парализации судов, бытовавшей в Польше из-за дворянского своеволия, невозможно добиться управы на сильного, в то время как в деспотической России такая возможность всё же есть. И в России, избавившейся от Смуты, сама выборность постепенно сходила на нет, завершившись петровским деспотизмом. Несомненно, в том, что русские люди не очень-то держались за эту выборность, сказался и наглядный отрицательный пример Польши.
А вот заимствованием в «положительном» (в сугубых кавычках) ключе были иные примеры из польского устройства. Во-первых, необязательность дворянской службы государству, вся эта шляхетская вольность соблазняла русских дворян, тянувших, как правило, тяжёлую лямку службы едва ли не до смерти. (См. хотя бы мемуары Болотова). Во-вторых, привлекала и огромная власть польских дворян над своими крепостными, сплошь и рядом доходившая до легализации убийства последних самыми зверскими способами. Русские дворяне неистово завидовали и тому, и другому; это видно даже по терминологии; «сухопутный шляхетский корпус», «шляхетство», «шляхетские вольности» – такие термины повторяются в документах XVIII века буквально через раз. И благородное российское дворянство таки добилось своего; была провозглашена Петром III (пусть и с оговорками) и принята (без оговорок) Екатериной II дворянская вольность – а далее ряд запретительных мер привёл к тому, что эти освободившиеся дворяне получили и над крестьянами власть хотя бы и не столь дикую, как в Польше – но реально, явочным порядком порой доходившую почти до польского уровня. Словом, в России воцарилось крепостное право, калечившее многое и многих – и часто развращавшее господ чуть ли не более, чем крепостных. Вряд ли нужно описывать его печальные последствия подробно. Ну, удружили соседушки – даже и не пиаром, а тем, что у них же переняли…
Удивляться ли тому, что история любезного отечества проходила и проходит до сих пор столь тяжело? Вряд ли какой-либо другой развитой стране приходилось преодолевать такие трудности, постепенно избавляясь от столь пагубного влияния. И вывод можно сделать, по мнению автора, только один: как можно интенсивнее избавляться от всех подобные наростов, мешающих нам жить.
Илл. Аполлинарий Васнецов. Медведчики. Старая Москва
