Эдуард Диа Диникин. «Трое в лодке, не считая Харона». СПб.: Чтиво, 2026 - 200 с.
Верите, что каждое обстоятельство, человек, явление жизни приходит к нам в нужный момент? Даже текст, который иногда задаёт новые вопросы, хотя ты не ответил на предыдущие?
Апрельский релиз петербургского издательства «Чтиво» «Трое в лодке, не считая Харона» Эдуарда Диа Диникина — именно такая книга. Или текст. Или набор слов, мыслей, настроений, обрывков фраз и недосказанностей — неважно. Суть в другом. В чём? Тут стоит покопаться. Название намекает на английскую повесть, однако получаем мы не лёгкую прогулку по Темзе, а барахтанье с порой нецензурной лексикой в мутных водах России времён девяностых и нулевых. Река времени тогда была ох как возмущена происходящим, казалось, и она не понимала куда течь и металась периодически из стороны в сторону. Харона из повести заменила метафора трансформации, взросления, смены наивности на усталость от бытия, понимания, что случайность — тоже порядок, только мало изученный пока.
Из аннотации:
«Кто-то назовёт Эдуарда интеллектуалом, добрым человеком и хорошим другом. Другие увидят в нём легкомысленного бездаря и выпивоху. Он идёт по жизни без цели, часто не выбирая средств. Может, бес вселился в него? На короткой ноге с сатанистами, да и сборник своих стихов окрестил «Книгой бесов». Иннокентий Харин по кличке Кельт, тот самый, что назовёт беспутного писателя «хорошим другом», сам похож на заблудшую овцу. Никто толком не знает, чем конкретно он занимается и насколько большая тень лежит на его прошлом и предпринимательской деятельности….под обложкой казуального романа Эдуарда Диа Диникина о российской действительности, где герои не стремятся к подвигам, но пускаются в авантюры».
Скажу проще: роман о том, как человек пытается жить в момент катастрофы, рушащихся стен, земли и неба. В такие моменты каждый превращается в философа, нет, он становится самой философией. Значит, предельно честным с собой и происходящим «миром».
У героя нет целей, желания строить карьеру либо спасти мир, да и до великой любви ему как до Мадагаскара азиатскому кочевнику XV века. Он лишь дышит, ошибается, гуляет, соглашается, пишет, выживает и заливает всё это периодически алкоголем. В этой шатании просматривается экзистенция. Герой просто есть, без сущности и притязаний на неё. Автор через подобное поведение не навязывает свои смыслы, но показывает, как они появляются либо погибают в пустоте. Мир романа — абсурд. И в этом есть свой смысл, потому что абсурд — лишь отсутствие готовых инструкций.
Вспоминается кантовское «звёздное небо надо мной и нравственный закон внутри меня». И в этом суть существования героя, этим он подсознательно задаётся — что есть мир и что есть я внутри — посреди притонов, внезапных смертей, битых стёкол, мусора и грязи, в котором ему приходится жить. В которых жила вся страна в те времена. Тот же Кант писал, что моральные нормы и ценности нельзя получить с опытом. Это не навык, а внутренний позыв, долг. Но здесь на героя давит абсурд происходящего, поэтому и внутренние центры сбиваются. Он проявляет свой долг в перерывах между действиями как умеет (и/или хочет). Например, решает не убивать, хотя мог. Решает оставить джинсы «отключившемуся» бандиту. Решает всё же обнять Веру. Он не считает нравственность догмой, просто он так чувствует. И пусть окружающие не оценят его поступков, главное, что он поступил «по своей совести». Э. Левинас называл это «лицом Другого»: момент, когда абстрактная этика превращается в конкретную ответственность перед стоящим напротив тебя человека.
Философия Диникина скатывается мыслями к А. Камю. Вспомним того же «Постороннего»: герой не бунтует, не высказывается, не противостоит, он просто живёт. Вернее, существует, потому что под вопросом наличие у него сущности. Учитывая, что в те времена страна жила в мире абсурда, само продолжение жизни — уже некая форма протеста. Почему Сизиф не отпускает камень? Потому что это его собственность, хотя он давно перестал верить в победу. Лодка несётся с героем по реке не потому, что последний знает конечную точку, но потому что здесь и сейчас он находится в ней и может куда-то переместиться.
Странная, почти буддийская мудрость: принять поток происходящего и перестать бороться с ним. И не скажу, что это пассивное отношение к жизни, это напротив, кристально чистый взгляд на мир. Мерсо («Посторонний») чётко и трезво отвечает судьям, у него есть ответ на каждый вопрос. Правда, они не соответствуют убеждениям большинства, но это уже не суть. Это ясность мышления, о котором писал Камю и ранее Паскаль, для которого человек был мыслящим тростником. Герой Диникина тоже гнётся, почти ломается под натиском бытия, но продолжает осознавать.
Интересно, как в тексте звучит тема «бесов». Заголовки глав — «Бес Горбачёва», «Бес книжек», «Бес определённого места жительства» — отсылают к Достоевскому, у которого бесы — это идеи, идеологии, политические вирусы, поглощающие страну. Здесь же герой описывает (или борется) с внутренними обитателями себя: навязчивые мысли, травмы, зависимости, невысказанные желания, страх близости, потребность в саморазрушении.
Ф. Ницше сказал бы, что «в каждом из нас живёт хаос, из которого может родиться танцующая звезда». Так, бесы в тексте романа — сам хаос: не внешние враги, а части психики, которые надо принять и с которыми надо научиться жить. Для А. Шопенгауэра жизненная сила слепа, и именно неукротимая воля толкает нас вперёд, правда, часто бессмысленно. В романе эта воля проявляется в запрещённых напитках, в случайных связях, в готовности рисковать. То есть воля — это «бес», шепчущий: «Делай, пока дышишь». И автор предлагает герою действовать, не опуская и не возвышая чью-либо мораль. Он просто сторонний наблюдатель, конспектирующий действия своего подопечного.
В мире книги много симулякров (Ж. Бодрийяр). Поддельные паспорта, псевдо трупы, агенты под прикрытием, двойные игры, где никто не знает, кто друг, а кто враг. Реальности нет, каждый создаёт её на свой вкус, цвет и испорченность. Хайдеггер в своё время говорил о «заброшенности»: нас забросили в этот мир и не спросили надо ли это нам, не дали инструкций и гарантий. Герой ощущает это: он не выбирает эпоху, встречи, пулю, пролетающую в сантиметре от виска. Он просто оказывается в ней и пробует приспособиться. И здесь нет фатализма, скорее, ещё раз повод вспомнить, что свобода — не главное, важно как ты отреагируешь на неё, как ты поведёшь себя в момент краха всего.
В финале автор показывает, что «случайности» не «случайны». Всё это часть игры, системы, верхний слой которой — хаос. Но в нём можно существовать и даже быть, если ты останешься собой, если совершишь «прыжок веры» в себя. Согласишься со своей совестью, осмотришься, ухмыльнёшься, что ни один закон не зависит от погоды и прыгнешь в лодку, замкнув цикл.
В тексте автор исследует то, как психика старается остаться на месте, когда границы всего и вся рушатся. Когда дурман опьянения — не зависимость, а попытка выжить, говорить на языке происходящего, шанс найти дно и наконец оттолкнуться. Если мозг не может подобрать слова, всегда на первый план выступает «физика». Так тело находит способ сказать миру своё веское слово. Отключившись.
Современная психотравматология изучает, как хронический стресс перестраивает нейронные связи. Память рассыпается и становится обрывочной. Время перестаёт идти по заданному вектору, оно тормозит. Индивид начинает выживать, а не проживать. Диникин демонстрирует проживание травмы и стресса посредством ритма фраз, сюжетных провалов, неожиданных переключений сознания. Юмор, надстройка собственного нарратива как способ не сдаться и не рассыпаться вовсе. Герой пишет, чтобы остаться цельным, собрав и пересобрав себя — стандартная механика нарративной методики М. Уайта: человек превращается в автора своей истории, чтобы перестать быть её заложником.
Кто я? Герой задаёт этот вопрос не словами, а поступками. Он меняет имена, клички, роли. Он то писарь, то журналист, то любовник, то соучастник, то жертва. Постмодернисты говорили про «смерть автора», но здесь «субъект рождается в процессе». Идентичность надо собирать либо взращивать, как строить лодку. Часть деревяшек новых, но есть и гнилые, и с занозами, и старые обугленные. Но она всё равно плывёт. Можно вспомнить про «ложное Я» и «истинное Я». В романе ложное Я — маска циника, пьющего, шутящего, отстранённого. Истинное Я — тот, кто пишет, любит, помнит, боится, но не уходит. Герой в какой-то момент решает не пить больше — и в этом просматривается его идентичность. Он начал путь к себе. Ну, или от себя — кому как больше нравится.
Роман фрагментарен (как и герой) и местами сбивчив. Но и жизнь — не прогулка по только что закатанному шоссе. Тем более, при всех происходящих обстоятельствах: абсурде и сюру происходящего момента. Жизнь, как пишут многие, — не роман, её нельзя уложить в привычную формулу «завязка — кульминация — развязка». Каждая глава — скорее, не продвижение к катарсису, а передача состояния или состояний, от которых у некоторых читателей может случиться послевкусие, а кто-то отринет всё прожитое во время чтения и забудет. Абсурдность текста обязывает читателя действовать также впоследствии.
Что в итоге? Текст просто показывает, как можно остаться самим собой при обрушении всего. Как можно плыть без весла и не тонуть, как не сойти с ума от окружающего абсурда.
Контроль — иллюзия? Что произойдёт, если я останусь собой? Почему я? Что, если просто быть? Лодка без весла, но она обязательно пристанет к берегу: это признак лодки. Правда, берег — состояние души, а не пункт назначения в навигаторе. Состояние, когда надоедает бороться с течением и ты прислушиваешься к воде.
