Автор рискнул воскресить Серебряный век русской поэзии во всей его запутанности, привлекательности и одновременно сложности. Затем реконструировал историческую и культурную подоплёку, зацементировал мистикой и всякими интригами. Что получилось и получилось ли — решать вам.
Диникин эрудирован: богатый журналистский опыт этому способствуют. Хлебников, Бурлюк, Брюсов, Белый, Волошин, Кузмин, Тиняков — в тексте их можно опознать как по именам, так и по характерам. В его ресторане «Вена» витают богемные мысли, которые мы можем лишь предполагать после изучения мемуаров и биографий участников описанных событий. Детали точны, эпатажные выходки удивляют, споры о литературе вдохновляют, философские отклонения волнуют — словно автор недавно вернулся оттуда и пересказывает увиденное.
Помним, что Диникина считают представителем «уральского магического реализма» (по определению В.Л. Топорова), поэтому он не только реконструирует «серебро» отечественной литературы, но и пробует прожить его заново, понять, чем дышала эпоха и её герои. Правда, делает он это на грани. Его мир наполнен поэтами-вампирами («Шорох»), по проводному телефону можно позвонить из 1913-го в 1983-й год («Невоград»), а ключник из «Петербурга» Андрея Белого случайно превращается в проводника по измерениям, который заглядывает в комнату умирающего Брюсова или исследует место убийства Распутина.
Появление вампиров в романе сделали своё дело — ключевая мысль и метафора романа связана с кровью во всех смыслах. Кровь и на пиршестве Шороха и Влка. Алая жидкость как целебное средство для снятия ступора с творчества:
«я перестал сочинять стихи. Теперь мне вполне достаточно крови».
Парадокс, возможно, в том, что описанное в романе время было насыщено исторической, революционной, личной кровью, общество не могло жить без неё. Поэты высасывали жизненную энергию из эпохи и делали из этого свои тексты. Это и погубило век и его жителей и сделало творческую интеллигенцию зависимой от «солёной подпитки». И они продолжали быть, но уже обречённые на вырождение и тоску, потому что творчество без крови просто «встало». Так, Маяковский в снах Бурлюка, — не поэт, а кричащий плакат. Обречённый на гибель Есенин — «слишком человечный» вампир, который не сможет спастись в «аду» советских реалий. Блок крушит мебель и кричит о «Двенадцати» — своём пророчестве, которое обратилось против него же.
Текст выглядит рефлексией о природе исторического опыта. Революция для Диникина — окно в иной мир, где прошлое, настоящее и будущее смешаны в одном «адском» коктейле. Важное для Хлебникова число 317 превращается в символ этого окна, а «страна городов» (Гардарика, Невоград) перестают быть местом и становятся четвёртым измерением, где творцы объединяются, невзирая на какие-либо границы. Здесь, правда, есть некая ирония. Этот четвёртый мир — не рай для творцов, а преддверие ада или «преддверие лун». Последняя в «Серебре» ни разу не создаёт романтический настрой, превратившись в атрибут морга, смертью с примесью поэзии.
Роман пронизан чувством утраты. Вера, ищущая Петра; Люба, пытающаяся понять саму себя; Бурлюк, вспоминающий убитого брата; Белый, блуждающий по коридорам собственного подсознания, — все они потеряли нечто большее. Нет для них больше никакого фундамента под ногами, мир стал дюнами, в которых легко увязаешь и пропадаешь. Единственное что можно — бежать за границу, «умереть» метафорически для своей родины. Хотя есть ещё вариант: превратиться в нечто иное — вампира, оборотня, призрака.
Автор изображает портрет эпохи, которая потеряла свою уникальность. Его магический реализм здесь выступает психологическим механизмом: если реальность «бьёт» слишком сильно, психика сочиняет миф и погружает тебя в него. Так и появляются вампиры, духи, возможность общаться с умершими по телефону.
Что остаётся от поэта, когда его время ушло? Что остаётся от страны, когда её история переписана? Воскрешается ли утраченное, вызвав его дух, даже если он окажется вампиром? Диникин отвечает на всё утвердительно. Но за это надо будет принять тьму, что кроется ла луной, «серебром» одноимённой эпохи.
Возможно, красота не спасёт мир, но хотя бы поможет понять, почему она расхотела это делать. Так ведь?
На подумать.
Отказ от творчества — форма духовной смерти или единственный способ выжить в мире, где само слово стало орудием идеологии?
История — замкнутый круг или разорванная ткань, где каждая эпоха имеет свой уникальный, неповторимый шорох?
Что для вас сегодня главная угроза, от которой хочется убежать, и куда бы вы направились, если бы могли выбрать свой «синий парус» без оглядки?
