Интерес к мистике был свойственен И. С. Тургеневу всегда, некоторые критики даже считали его отцом мистического жанра в русской литературе. Но «Рассказ отца Алексия», самый поздний из писаний такого рода, выделяется из всех предыдущих. Хотя бы тем, что в нём нет никаких таинственных историй в европейском духе о призраках, снах, безумии и любви сильнее смерти, свойственных повестям вроде «Призраков», «Клары Милич», «Песни торжествующей любви» и т.п., чьи сюжеты остроумно спародированы Ф. М. Достоевским в «Бесах».
Сюжет рассказа очень конкретен и определен чисто русскими реалиями. Можно воспринимать то, что описано в нём, как душевную болезнь, сопровождаемую галлюцинациями. Можно – как мистическую историю, сходную с рассказом Сергея Нилуса «Вражья сила». Можно – как случай беснования.
Остается загадкой явление ничем не примечательному, кроме смирения и задумчивости болезненному мальчику, который с детства «отличался прилежанием и скромностью» странного зеленого человечка с не менее странными орешками, которыми он его угостил, после чего, как можно догадываться, направление мыслей у иерейского сына стало меняться не в лучшую сторону. «Раз с ним чудное нечто произошло. Десять лет ему тогда минуло. Отлучился он из дому – под самый Петров день – на зорьке, да почти целое утро пропадал. Наконец воротился. Мы с женой спрашиваем его: «Где был?» - «В лес, говорит, гулять ходил – да встретил там некоего зеленого старичка, который со мною много разговаривал и такие мне вкусные орешки дал!» - «Какой такой зеленый старичок?» - спрашиваем мы. «Не знаю, говорит, никогда его доселе не видывал. Маленький старичок, с горбинкой, ножками все семенит и посмеивается – и весь как лист зеленый». «Как, - говорим мы, - и лицо зеленое?» - «И лицо, и волосы, и самые даже глаза».
Не наше дело гадать, почему именно в таком виде, да ещё накануне Петрова дня, явилась десятилетнему поповичу нечистая сила, но вот факт угощения орешками заслуживает внимания – ведь если бы не съел их мальчик, может и не случилось с ним десять лет спустя того, что составляет предмет рассказа.
В подтверждение реальности встречи со старичком у мальчика остается один орешек, который он и показывает родителям (на наши орехи не похожи, отмечено в тексте), но они легкомысленно оставляют этот факт без особого внимания, и орех, который в начале предполагалось показать доктору, куда-то девается. Хотя, с другой стороны – не запропастись орешек, что бы дало исследование его доктором, пускай даже и под химическим анализом.
Можно предположить, что у мальчика после этой встречи стало меняться что-то внутри, хотя внешне он остается все тем же смиренным и благообразным отроком, каким был в детстве - вплоть до поступления в семинарию и нескольких лет учебы в ней. И вдруг, по признанию рассказчика, приходит письмо с неожиданным для родителей содержанием: «Батюшка и матушка, не прогневайтесь на меня, разрешите мне идти по-светскому; не лежит мое сердце к духовному званию, ужасаюсь я ответственности, боюсь греха».
Здесь еще нет ничего особенного, ибо что странного, если выпускник семинарии, руководствуясь чувством ответственности и страхом Божьим, отказывается от принятия сана. Странность – в далее следующих словах: «сомнения во мне возродились». Следовательно, сомнения в вере посещали иерейского сына и раннее, но почему-то он о них молчал. И продолжал молчать и позже, когда отец делал попытки расспросить его о их причине. Почему же? Намек на это – далее: «скажу вам одно: боюсь я самого себя, ибо много размышлять начал». Есть, следовательно, в этих размышлениях что-то такое, что не под силу разрешить человеческому сознанию; есть и нечто чуждое человеческой природе – отсюда страх перед тем новым, что обнаруживает семинарист в себе и что покамест кажется ему чужим.
В письме он просит благословения на вступление на светскую стезю, и родители, скрепя сердце, ибо не таковой им виделась будущность сына, да к тому же тревожат дурные предчувствия, его дают. «Доложу я вам, милостивый государь, - признается отец Алексий, - опечалился я гораздо от этого письма – словно рогатиной мне против сердца толкнуло – потому, вижу: не будет мне на моем месте приемника! Горько мне еще потому: в нашем приходе близко двухсот годов все из нашей семьи священники живали. Однако думаю: нечего против рожна переть; знать, уж такое ему предопределение вышло». Отметим факт смирения, проявленного отцом перед свершимся фактом: «что уж за пастырь, коли сомнение в себе допустил! Посоветовался с женой – и написал ему в таком смысле: Сын мой, Яков, одумайся хорошенько – десять раз примерь, один раз отрежь... Желание мое, ты сам знаешь, всегда было такое, чтоб ты меня заменил; но ежели в своем признании усомнился и пошатнулся в вере – то и удерживать тебя мне не приходиться. Буди воля Господня! Мы с матерью твоею в благословении тебе не отказываем».
Однако благословение не приносит радости ни новоиспеченному студенту, ни его родителю, после очередной встречи с пребывшем на побывку сыну с горечью констатирующему: «не узнаю я моего Якова! Скучный такой стал, угрюмый – слова от него не добьешься. Он и прежде застенчив был, что и говорить! Чуть что – сейчас заробеет и закраснеется весь, как девица. Но поднимет он глаза – так ты и видишь, что светлехенько у него на душе! А теперь не то. Не робеет он, а дичиться, словно волк, и глядит все исподлобья. Ни тебе улыбки, ни тебе привета – как есть камень! И опять таки: примусь я его расспрашивать – либо молчит, либо огрызается... И что мне было горше всего: нету в нем прежнего доверья ко мне – равнодушие какое-то появилось: точно все ему опостылело... В церковь он, однако, ходил, но тоже не без странности: везде-то он суров да хмур, а тут, в церкви-то, все словно ухмыляется».
Посещения церкви разуверившегося в религии человека – самое странное из всего, что мы доселе узнали. Можно было бы подумать, что там он получает некоторое облегчение от томящих его сомнений. Так нет же – ухмылка свидетельствует о том, что и во время службы они сохраняются. И при этом потребность в посещении храма сохраняется. В чем тут дело? Ответ мы находим несколькими страницами далее – в ключевом эпизоде, который придется привести полностью.
«Вот однажды, улуча время, - повествует священник, - стал я слезно молить Якова, памятью покойницы его матери заклинать его стал: «Скажи, мол, мне, отцу по плоти и по духу, Яша, что с тобою? Не убивай ты меня – объясни, облегчи свое свое сердце! Уж не загубил ли ты какую христианскую душу? Так покайся!» - «Ну, батюшка, говорит он мне вдруг (а дело шло к ночи), - разжалобил ты меня: скажу я тебе всю правду! Души я никакой не загубил – а моя собственная душа пропадает». – «Каким это образом?» - «А вот как.. – И тут Яков впервое на меня глаза поднял... – Вот уж четвертый месяц», - начал он... Но вдруг у него речь оборвалась – и тяжело дышать он стал. «Что четвертый месяц? Сказывай, не томи!» - «Четвертый месяц, как я его вижу». – «Его? Кого его?» - «Да того...что к ночи называть неудобно». Я так и похолодел весь и затрясся. «Как?! – говорю, - ты его видишь?» - «Да». – «И теперь видишь?» - «Да». – «Где?» А сам и обернуться не смею – и говорим мы оба шепотом. «А вое где... – И глазами мне указывает... – вон, в углу». Я таки осмелился...глянул в угол: ничего там нету! «Да там ничего нет, Яков, помилуй!» - «Ты не видишь, а я вижу» Я опять глянул...опять ничего. Вспомнился мне вдруг старичок в лесу, что каштанчик ему подарил. «Какой он из себя? – говорю...- зеленый?» - «Нет, не зеленый, а черный». – «С рогами?» - «Нет, он как человек –только весь черный». Яков сам говорит, а у самого зубы оскалились – и побледнел он, как мертвец, и жмется он ко мне со страху; а глаза словно выскочить хотят – и глядит все в угол».
Из обрывочных фрагментов рассказа сына можно понять, в чем, собственно, причины расстройства его душевного состояния. Первая – невозможность отрешения от чёрного человека по причине внимания, которое он ему уделяет, постоянно устремляя взор в то место, где он ему мерещится. Вторая – в его неверии в силу ни освященной воды, ни Животворящего Креста, вообще его сомнения в силе таинств (отметим очень уместно введенный Тургеневым вопрос отца: в какой же это день он пришел к тебе? Уж не тогда ли, когда ты о сомнении писал?). Третье – страх перед бесом и предположение, что от окропления святой воды ему станет хуже, выраженный в словах: «оставь ты меня, батюшка, не вводи в досаду, чтобы хуже чего не было». Страх сына передается и отцу, более не повторяющему попыток облегчить его мучения посредством Святой воды и креста, что только усугубляет ситуацию в еще более худшую сторону. «Худое тогда пошло наше житье, - признаётся отец Алексий. - Уж я только об одном и думаю: как бы он не сбег или, сохрани Господи, в самом деле над собой какого-то зла не учинил».
Четвертый момент, вытекающий из третьего: ограждение бесом своего подопечного от каких бы то ни было человеческих контактов - через тот же страх. Иллюстрацией этого должен служить эпизод с участием верующей молодой помещицы, принявшей непосредственное участие в деле спасения сына священника от наваждения после того, как отец обо всем ей рассказал. Важно, что молодая женщина решается оказать духовную помощь молодому мужчине после длительного раздумья, а не в результате мгновенного эмоционального порыва, как то обычно бывает у женщин в таких случаях, да и не только женщин. «Сперва она очень ужаснулась и даже всполошилась вся; а потом раздумье на нее нашло. Долго она изволила сидеть этак молча; а потом пожелала сына моего видеть и побеседовать с ним...» «И почувствовал я тут, что беспременно следует мне исполнить ее волю; ибо не женское любопытство в этом случае действует, а нечто иное».
После неоднократных посещений помещицы сыном священника болезнь его вроде бы идет на убыль. «Но не успел я ободриться маленько, - жалуется священник, - как опять все разом оборвалось! Опять одичал Яков, опять приступиться к нему нельзя. Сидит, запершись, в коморке – и полно ходить к полковнице! Какая же в том причина?» А причина воистину поразительна:
«Ты хочешь, чтобы он смеялся надо мною?» - «Как?» - говорю. Тут он даже кулаки стиснул...освирепел вовсе! «Да! – говорит, - прежде он только так торчал, а теперь смеяться начал, зубы скалит! – Прочь! Уйди!» Кому он эти слова обращал – я уж и не знаю; едва ноги меня вынесли – до того перепугался». А действительно – кому? Но уж наверняка не нечистой силе, страхом перед которой объясняется прекращение общения с благочестивой соседкой - бесовское страхование оказывается сильнее живого человеческого чувства. В таких случаях многое зависит от желания человека его преодолеть, но нет, очевидно, в герое такого желания. Посему повергается он в состояние даже страшнее прежнего, сказывающееся даже на внешнем облике: «лицо, как медь красная, пена у рта, голос хриплый, словно его кто-то давит».
В отсутствие такого желания убедилась, очевидно, и Марфа Саввишна (так зовут помещицу), к которой в тот же день едет убитый горем отец. «В большой я ее застал печали. Даже в теле она изменилась: похудел лик. Но разговаривать со мной о сыне она не захотела. Только одно сказала: что никакая тут людская помощь действительна быть не может; молитесь, мол, батюшка! И опять повторила: «Молитесь». Очевидно, верующая молодая женщина поняла то, что никак не может понять отец бесноватого: дело не в бесе, не в желании сына – дело в духе времени, которому слишком безоглядно он доверился.
«Господи, - заканчивает эту часть своих воспоминаний отец Алексий, будто я и без того не молился – денно и нощно!» Так же прилежно, наверное, молилась и помещица, ибо, как свидетельствует священник «где-то приблизительно месяца через три после истории с Марфой Савишной, в погожий летний вечер, выходит он на крыльцо; постоял, поглядел, вздохнул и прикорнул на ступеньке со мною рядышком. И показалось мне, словно умиление на него нашло: морщины на лбу разгладились, глаза даже просветлели...еще бы, кажется немного – и слеза бы прошибла! Усмотревши в нем такую перемену, я – виноват! – осмелился. «Яков, - говорю я ему, - выслушай ты меня без гнева...» Да и рассказал ему о своем намерении: как нам к Митрофанию пойти – пешечком; и как, если мы хорошенько припадем да помолимся у раки святого угодника, быть может – кто знает? Господь Бог над нами и смилуется – и получит он исцеление, чему уже многие бывали примеры! И представьте себе мое счастье! «Хорошо, - говорит Яков, - а сам не оборачивается, все в небо смотрит, - я согласен. Пойдем».
Далее подробно описывается паломничество, особо примечательна одна деталь, отмеченная повествователем, которая заставляет согласиться с версией о психиатрической природе болезни: «Надо вам сказать, что на вольном воздухе Яков и прежде того-то не видал, но чувствовал его приближение за собою, за самой спиною; а не то тень его сбоку как бы скользила, что очень моего сына мутило», тогда как последующие обстоятельства склоняют к мысли о духовных ее предпосылках, а заодно свидетельствуют о благодатной силе святых угодников: «С каждым днем Яков мой все в лучший вид приходит. А в этот раз ничего такого не происходило; и на постоялых дворах, где нам ночевать приходилось, тоже ничего не являлось. Вижу я: воскресает мой бедняк. Не могу я вам описать, что я тогда чувствовал. Ну, добрались мы наконец до Воронежа. Пообчистились, пообмылись – и в собор, к угоднику! Целых три дня почти что не выходили из храма. Сколько молебнов отслужили, свечей сколько понаставили! И все ладно, все прекрасно; дни – благочестивые, ночи – тихие; спит мой Яша, как младенец. Сам со мной заговаривать начал. Бывало, спросит: «Батюшка, ты ничего не видишь?» - а сам улыбается. «Не вижу, говорю, ничего». – «Ну и я, говорит, не вижу». Чего еще требовать? Благодарность моя угоднику – без границ».
После трех дней молитв и служб, отец предлагает сыну исповедаться и причаститься. «И вот пошли мы на следующий день в собор; исповедался мой Яков, и так перед тем молился усердно! – а там и к причастию приступил… – а не идет испить теплоты. Как он обернется вдруг! Верите ли, я назад отскочил, до того испугался! Бывало, страшное у него было лицо, а теперь какое-то зверское, ужасное стало! Бледен как смерть, волосы дыбом, глаза перекосились... У меня от испуга даже голос пропал; хочу говорить, не могу – обмер я совсем...А он – как бросится вон из церкви! Я за ним...а он прямо на постоялый двор, котомку на плечи – да и вон! «Куда! – кричу я ему, - Яков, что с тобой! Постой, погоди!» А Яков хоть бы мне слово в ответ, побежал как заяц – и догнать его нет никакой возможности. Так и скрылся».
После побега отец находит сына в состоянии такого душевного оцепенения, которого раннее не наблюдалось. «Глаза в землю упер и губы стиснул. И что я ему не говорю – стоит он, как истукан какой, и только и видно, что дышит. Стану я ему говорить – так он даже зубами лязгает, этак через плечо, ни дать ни взять тигр или гиена! И вот, наконец, однажды ночью пал я тут перед ним на коленки и заплакал, и горьким взмолился моленьем: «Не убивай, дескать старика отца окончательно, не дай ему в отчаянность впасть – скажи, что приключилось с тобою?» Воззрелся он в меня – а то он словно и не видел, кто перед ним стоит, - и вдруг заговорил – да таким голосом, что он у меня до сих пор в ушах отдается. «Слушай, говорит, батька. Хочешь ты знать всю правду? Так вот она тебе. Когда ты помнишь, я причастился – и частицу еще во рту держал – вдруг он (в церкви-то это, белым-то днем! – похоже это наиболее поражает сына священника) встал передо мною, словно из под земли выскочил, и шепчет мне (а прежде никогда ничего не говаривал)... – шепчет: выплюнь да разотри! Я так и сделал: выплюнул – и ногой растер. И стало быть, я теперь навсегда пропащий – потому что всякое преступление отпускается, но только не преступление против Святого Духа...»
Через несколько дней богохульник умирает – похоже, от страха. «Перед смертью он несколько дней не пил, не ел – все по комнате взад-вперед бегал да твердил, что греху его не может быть отпущения... но его он больше не видел. Погубил, дескать, мою душу: теперь зачем же ему больше ходить? А как слег Яков, сейчас в беспамятство впал, и так, без покаяния, как бессмысленный червь, отошел от сей жизни в вечную».
Сложно, конечно, разобраться во всех обстоятельствах этой путаной истории - путаной, не исключено, не в последнюю очередь за счёт литературных добавлений со стороны Тургенева, однако несколько проясняющих соображений стоит высказать. Как художник, Тургенев, очевидно, объективно описывает то, о чем простодушно поведал ему сельский священник, но как человек, испорченный образованием, он сомневается в том, что всё происходило именно так, как ему это было рассказано. Ему важней зависимость героя от своих личных ощущений в ущерб всем остальным, а также - постоянная раздвоенность его души, до конца не доверяющей Богу. Герой, в частности, под влиянием иррационального страха, забыв богословские постулаты о спасении, не верит, что в случае раскаяния Бог может простить ему кощунственный поступок, но, вместе с тем, он не отрекается от Него даже после произведенного кощунства, в чем можно видеть шизофренические проявления, а можно – религиозную стойкость. Странна, в любом случае, зависимость его от мнения своего демона, ведь стоило тому явиться, шепнуть: выплюнь причастие, как поповский сын безоговорочно поступает согласно подсказке – и не в затмении ума, но прекрасно понимая, что делает, что опять-таки наводит на мысль о шизофрении, которая проистекает из болезненной впечатлительности героя рассказа, с детства ею отмеченного.
И это - не столь уж редкий для того времени случай. В «Дневнике писателя» Достоевского приведён сходный эпизод с «оскорблением святыни», которое должно было произойти, но не совершилось, так как молодому парню, собравшемуся расстрелять из ружья на улице вынесенное из церкви во рту Причастие, явился Христос, вследствие чего он потерял сознание. Но если для Достоевского случай несостоявшегося поругания причастия послужил иллюстрацией к его мыслям о борьбе между верой и неверием в сознании русского народа, о свойственной ему потребности «хватить через край», дойти до крайнего отрицания, а затем не менее настоятельной потребности искупить свою вину страданием, то у Тургенева это может быть объяснимо его интересом к философии позитивизма и естественнонаучного эмпиризма, который в особенности возрос у него в 70-е годы. Отсюда - ряд не вполне сочетающихся странностей, на которые, размышляя о «Рассказе отца Алексия», намекал еще при жизни Тургенева один из близких ему рецензентов либерального толка. «В письме к отцу он доказывает, - отмечает рецензент, - что в нём слишком много возникло сомнений, чтобы он мог добросовестно посвятить себя церкви, - а между тем основа его мании такая, какая могла бы только зародится у крайне набожно настроенного человека и притом такого, которого не коснулось ни развитие, ни сомнение... у нас в конце концов получается впечатление какого-то беглого, смутного очерка чего-то, намекающего только на целую внутреннюю драму, которая остается для нас совершенной загадкой». Неудачную попытку объяснить такую загадку Тургенев предпринимает в одном из писем: «Эта штука озаглавлена «Рассказ священника», и в ней совершенно набожным языком передается (действительно сообщенный мне) рассказ одного сельского попа о том, как сын его подвергся наущению дьявола (галлюцинация) и погиб». Словом галлюцинация Тургенев отстраняется от прежнего определения: наущение дьявола, прозвучавшего раннее, не принимая во внимание обстоятельств времени, при которых довелось жить многочисленным прототипам его героя, времени, мутимого самыми разнообразными бесами, первым из которых стоило бы назвать беса позитивизма, извне давившего на тогдашних жильцов, к числу которых вполне можно причислить и самого Тургенева и чье воздействие сказалось через влияние общественных, передовых, как тогда говорилось, настроений, проникавших в том числе и за огороженные более или менее глухими стенами территории семинарий. Всё это заставило сына потомственного священника отказаться от сана и избрать светское поприще, деятельность на котором, как оказалось, чревата не меньшими, а то и большими сомнениями, чем на религиозном. Ибо богобоязненный герой рассказа (эта богобоязненность осталась при нем до самых последних дней жизни) на какое-то время прельстился духом новой безбожной эпохи и не по своей воле предался стоящим за нею бесам. Затем, увидев опасности предлагаемых прельщений, довольно наглядно описанных самим же Тургеневым в последнем романе «Новь», в ужасе от них отшатнулся. Однако яд сомнения в доктринах православия, который он, поддавшись духу эпохи впустил в себя – он никуда не делся и по возвращении домой стал разъедать его ещё сильнее, нежели когда Яков жил в городе.
Мне тургеневский герой видится объектом эксперимента духа эпохи над своими постояльцами. Вследствие возвращения в родительский дом у него нет возможности ни хоть в какой-то степени сравнить свое состояние с состоянием других жертв, которых было в то время немало, ни даже высказать кому-то свои ощущения. Посему свой крест – крест неверия во что бы то ни было он вынужден нести в одиночку. Следствием неизбежно должна была стать душевная болезнь, сопровождаемая галлюцинациями, о которых стоит сказать отдельно. Ведь это галлюцинации не простые: сыну священника является ни кто иной, как враг рода человеческого. Вопрос: результат ли это исключительно расстроенной психики не имеет, как мне кажется, особого значения, ибо если даже герой и визуализирует своего живущего в душе демона, то это же отнюдь не отрицает его существования как реального субъекта: об этом свидетельствует явление зеленого человечка с его орешками, один из которых принес родителям в качестве доказательства происшедшего.
Может ли рассчитывать на Божье прощение герой? Думается, может. Пускай впал в кощунство – но ведь под воздействием душевной болезни (говорит мне Яков, свидетельствует отец Алексий: не болен а у самого лицо страшное, темное, голос, как из бочки, а глаза... грозные, дикие, все по сторонам мечутся – и поймать их нельзя; брови сдвинуты, губы тоже как-то набок скрючены...); подвергался беснованию и хульным мыслям – но ведь не покончил же с собой. Да и страх Божий перед кончиной победил страх перед нечистой силой. Он наверняка раскаялся, только не успел высказать это раскаянье на исповеди – ведь умер-то он в беспамятстве. К такой версии, кажется, склоняется отец умершего: «не хочу я верить, чтобы Господь стал судить его Своим строгим судом. И, между прочим, я этому потому не хочу верить, что уж очень он хорош лежал в гробу: совсем словно помолодел и стал на прежнего похож Якова. Лицо такое тихое, чистое, волосы колечками завились – и на губах улыбка».
