Прошлого не было, будущего не будет. Вернее, первое преступно и преследует инерцией смертей. Второе – зыбко и в тумане, из которого также целит смертельное. Место тут проклятое.
Повесть Эльдара Рязанова «Предсказание» была написана в 90-ом, опубликована в 91-ом. Одноименный российско-французский фильм снимался уже в следующем году, вышел на экраны – в 93-ем.
В картине фигурирует дата: 3 декабря 1990 года (в предисловии к повести говорится про конец февраля 1991 года). Через четверть века в этот день в ЦДЛ пройдет церемония прощания с режиссёром и его похороны. Бросаются в глаза переклички с октябрем 93-го: на улицах столицы военные и БТР-ы. Пока они просто готовы работать в режиме такси, но на подступах к городу - угрожающая колонна бронетехники. В кадре то и дело появляются митингующие, орущие и перекрывающие дорогу люди, красные знамена.
В октябре 93-го, когда на улицах Москвы лилась кровь, режиссёр поддержал Бориса Ельцина и требовал, чтобы коммунизм приравняли к фашизму. Заявлял, что победа августа 91-го была упущена, именно поэтому «красные» и подняли голову. В одном из интервью употреблял он и такую терминологию, как «коммунистические выродки», «ублюдки», «бандиты». Властитель дум призывал Ельцина, чтобы на этот раз «не было никакой пощады». Никого и не щадили.
Схожей позиции придерживался и исполнитель главной роли в фильме Олег Басилашвили, считавший, что если бы Ельцин не победил, то страна скатилась к Гражданской войне. Много позже о тех временах он говорил: «Это не лихие 90-е, а святые 90-е! И в будущем Борису Николаевичу российский народ поставит памятник из чистого золота, потому что он многое сделал именно для людей». Этакого золотого тельца…
Саму картину «Предсказание» можно считать собранием представлений либеральной интеллигенции в последние годы Советского Союза и в начале новой России. Они стали следствием масштабной дезорганизации общества, проведенного перестройкой, новой идеологической политикой и во многом повлияли на последующее развитие страны.
Сюжет фильма довольно прост: по возвращении в Москву на вокзале цыганка нагадала писателю Олегу Горюнову последние 24 часа его жизни, которые оборвутся трагически. У шукшинского Егора Прокудина была кличка «Горе», здесь созвучная фамилия. У Шукшина был прописан сюжет возвращения блудного сына, у Рязанова же блудным является всё общество, страна и это необратимо, фатально.
Также «горе» в фамилии – обозначение и особой формы проклятия, которое довлеет над мужчинами в роду писателя. Его отец таинственным образом был убит в поезде в начале 50-х. Сейчас это прошлое через предсказание цыганки нацелилось на самого Горюнова, следует по пятам. Воспринимает за собственный трофей, ведь родился главный герой – в 1937 году и это тоже мета проклятия. Да, и творчески он погружен в эту смертельную и преследующую тьму: писал про дело Берии.
Сама история становится фатализмом трагического, причинно-следственную связь которого следует разорвать. В противном случае произойдет исполнение предсказания.
Шанс на разрыв такой исторической предзаданности был дан через явление молодого двойника писателя – чудесного сказочного помощника. У него есть время до отъезда в Тель-Авив, и он готов помочь решить важные, но откладываемые дела, а также выступить в роли охранителя писателя.
Важным делом оказалось, как раз и связанное с родовым проклятием и преследованием цепи насильственных смертей: раскрыть тайну гибели отца и наказать виновного.
Оказалось, что сотрудник тайной лаборатории НКВД под видом пассажира садился в поезд и всякий раз устранял необходимого человека. Сейчас этот зловещий палач – обыкновенный химик гнусной наружности, работающий в НИИ. На требование сознаться в преступлениях, тот отвечает, что «время было такое, все были замазаны. Мы верили». Тут так и слышатся реплики о необходимости суда на КПСС, которые повсеместно звучали в то время.
В итоге палач из семейного прошлого притворился, что выпил яд, и выжил. Мало того, грозит мстить уже литератору. Как и мужчина, подошедший к писателю в поезде, и заявивший от лица «мы», что все фиксируем и записываем, в том числе его неосмотрительные высказывания на встрече с читателями. Вспомним, сам Рязанов сетовал, что в августе 91-го не додавили…
С другой же стороны, новый русский - муж возлюбленной также обозначает вовсе не радужные перспективы. От налёта его охранников пришлось спасаться бегством на дачу.
Так личная судьба Олега Горюнова оказалась зажата между молотом и наковальней: преследующей, ядовитой и зловещей историей и лихими нравами настоящего. Прошлое и будущее здесь связаны, меняются лишь внешние одеяния, но смертоносная суть остается неизменной. Другая реальность: парижские кадры недавнего прошлого, счастливые дни, проведенные там с супругой, позже погибшей в аварии. Будущее – в спасении в земле обетованной или туманные и опасные дни, но с возлюбленной.
Возникают параллельно здесь и ассоциации с советско-западногерманской документальной картиной Станислава Говорухина «Так жить нельзя», где противовесом тутошней вопиющей деградации выступает слом берлинской стены и свободолюбивый европейский дух вкупе с полными прилавками всякой всячины.
С определенной степенью допущения можно сказать, что фильм Эльдара Рязанова – своеобразная полемическая конструкция по отношению к «Калине красной». Шукшинский фильм наоборот.
Егор Прокудин возвращается на малую родину и постепенно преодолевает блудное в себе, обретая мир, познает и принимает людей. Но прошлое в виде кооперации криминалитета с творческой интеллигенцией всё равно настигает. В какой-то мере, его двойником выступает Петр, в котором Егор увидел себя иного, возможность своей не блудной, а родовой судьбы: семья, работа, дети и все, что составляет крепость мужика.
В «Предсказании» именно возвращение героя на родину, в Москву связано с погружением в опасную стихию – своеобразную «малину». Возвращение не является спасением, а, наоборот. Вместо шукшинский сопричастности – отчуждение. Соответственно, спастись возможно лишь через бегство, эмиграцию или в трактовке фильма – эвакуацию. Ещё есть вариант внутренней эмиграции, что Горюнов и выбирает.
Тут надо сказать, что у Шукшина не было ненависти к системе, несмотря на то, что его отец сгинул в горниле репрессий, хоть этот вопрос и поднимается, например, в его романе «Любавины». Отцовская же тема в фильме Рязанова, выросшего в семье высокопоставленных торговых работников, становится той травмой, через которую разрастается мстительность в духе фильма Абуладзе «Покаяние».
У Шукшина Пётр казнит убийц, в «Предсказании» молодой двойник Горюнова закрывает его собой и погибает, забирая предсказанную смерть, разрывает цепь обречённости и при этом завещает писателю заветный билет в Тель-Авив. Его последними словами были: «Немедленно улетай. У этой страны нет будущего. Беги. Это не эмиграция, а эвакуация».
Если здесь другой и лучший мир – Тель-Авив или Париж, то в «Небесах обетованных» у Рязанова - ожидание, когда инопланетяне исполнят обещание забрать обитателей человеческого дна. В инопланетной реальности можно будет жить по-человечески. Здесь же – городская свалка, «дерьмо, в котором плаваем» и кругом деклассированные элементы. Явление чудесного или инореального в картинах связано, в том числе с тем, что тот другой – цивилизованный мир воспринимался, как нечто фантастическое, эталон, к которому необходимо стремиться, понимая, что здесь ничего подобного не создать и будет лишь оболочка имитации, чрез которую рано или поздно прорвется местная хтонь. Уже в начале нулевых эту рязановскую тему эвакуации подхватил нынешний иноагент Дмитрий Быков, написавший книгу «Эвакуатор», где речь идёт о той же обреченности.
«Он рискнул заговорить о том, что никакая, извне привнесенная, свобода российской судьбы не изменит, российского рабства не отменит. Что Перестройка никому не гарантирует вольности и правды, что внутренне народ к свободе не готов, а, наоборот, разъеден тотальной недоброжелательностью, завистью, многолетней озлобленностью», - писал о рязановском фильме иноагент и экстремист Дмитрий Быков. У них в этом смысле схожая оптика, сформированная предельным отчуждением от страны, восприятием её лишь в кромешно черных тонах. Когда смешной и нелепый Огурцов превращается в монстра и машину смертей.
В этой трактовке советская система является не каким-то сбоем или исторической ошибкой, а логическим последованием всей отечественной истории греха и детерминации преступлением.
Отсутствие будущего, например, связано с красными флагами, которые периодически мелькают в картине, как и люди: то ли тени, то ли вышедшие из Зомбиленда антропоморфные существа. Одно из таких явлений «красного» сопровождается фразой, что это не прошлое, а будущее. Так передается ощущение шаткости всего, отсутствия уверенности в происходящем, стойкое чувство, что «красное» вернется, нагонит и отомстит. А, с другой стороны, мысль об эвакуации подкрепляется свастикой на еврейских могилах, в том числе и матери героя. Пугало «русского фашизма», которое в восприятии того времени непременно сольётся с «красным» и единым красно-коричневым цунами должно устроить повсеместный потоп, учинить погром. Патриотизм прочно отождествляется с фашизмом. Вот и на встрече с читателями писатель назвал русских патриотов фашистами. Отсюда и рязановская ненависть к «коммунистическим выродкам», которую он страстно транслировал в октябре 93-го.
Из всего этого и проистекает постоянное ожидание худшего, последних времен. «Последнее время я готовил себя к тому, что в любой момент могу встретиться с грабителем, уголовником, убийцей. Я раньше проигрывал в уме разные ситуации подобного рода. Страна находилась в безумии, в преддверии гражданской войны, и всякая нечисть повылезала изо всех щелей. Вообще-то война уже шла на окраинах империи. Все мы ждали, когда она явится в Россию. Я приучал себя к мысли, что пожил достаточно, пора и честь знать», - это уже цитата из самой повести Эльдара Рязанова.
В ней есть и весьма показательные рассуждения о народе, типические для того времени: «в молодости, когда начинал писать, то считал народ чем-то святым. Народ в целом, по его мнению, не мог быть не прав, народ в целом всегда безгрешен, а художники в долгу перед народом. Он сам себя всегда считал частью народа, ибо жил его жизнью, интересами, бедами, разделял долю соплеменников. Но потом — это пришло к нему как откровение — он понял, что понятия «советский народ» не существует. Люди, родившиеся при этой власти и воспитанные ею, разучившиеся работать, разложившиеся от алкоголя, умеющие только доносить и убивать, грабить и делить, — это не народ. Это толпа, сборище, быдло. Мы, говорил он, бывший народ. Но у нас, как в любой огромной навозной жиже, можно найти и бесценные самородки».
Именно такой народ якобы и сформировала советская власть, держа людей в непрестанном заточении и под страхом смерти: «Те, кто думал, что в отличие от зеков живут на свободе, ошибались. Просто зона у них была побольше, а колючая проволока их лагеря шла по государственной границе СССР».
Если у Шукшина спасение в мужике, в восстановлении в себе мужицкого и сочетании, таким образом, с народной основой. То у Рязанова – в редких самородках, чудесным образом и вопреки всему появляющихся посреди повсеместного навоза. Так постулируется коренная разобщенность с народом, подмененным уничижительным прозвищем «совок», посредством которого именовали продукт социальной деградации. Если в отечественной традиции всегда делается акцент на возможности изменения, исправления человека, преодоления темного начала в нем, то здесь – ставится клеймо обреченности, необратимой порочности и можно лишь надеяться на исход полностью разложившегося поколения людей. Что и претворяли в жизнь ударными темпами те же девяностые.
В последний момент у стойки регистрации в аэропорту Олег Горюнов все-таки сделал выбор и книжно-пафосно заявляет: «Это моя страна, мой народ, какими бы они не были. Я разделю общую участь». Хоть и не забыл сказать про убитую молодость.
Дальше всё шатко, в тумане, зыбко. Противовес – внутренняя эмиграция, любовь в противоположность ненависти и смерти. Ребенок, который придёт на смену бывшему народу и станет надеждой на возникновение нового. Оно не должно иметь ничего общего с прежним, с его ужасной историей. Этакий вариант исхода из египетского пленения. При этом сам Египет подвергается всем мыслимым карам. Именно отсюда и устойчивое в определенной среде восприятие 90-х «святыми», потому как они дали шанс на коренную зачистку «преступной» инерции и рождение на пустынном месте Голема нового. Эта оптика не видит, не различает колоссальную трагедию, которую принесло то время, отсюда и нет сострадания, потому как воспринимается заслуженными карами за грехопадение. Поэтому уже и нет модного в перестройку призыва к покаянию, а только требование к безжалостному наказанию.
Ничего нет удивительного в том, что эта рязановская картина актуальна и в наше время. В первую очередь, для понимания стандартных реакций либерально-западнической интеллигенции и ее восприятия страны. Её настоящего, её истории. Когда создаётся устойчивая легенда, что тут посреди серой пустыни носятся лихие ветра, несущие грозные предзнаменования или погибель. От всего этого можно лишь спрятаться, укрыться, либо сбежать, а также надеяться, что повсеместная хтонь сама себя уничтожит и пожрёт.
Надо сказать, что из подобных представлений и формировался манифест того самого октября 93-го, прозванного «Раздавить гадину», надолго определивший постсоветскую культурную политику. Так постулировалось отчуждение и выстраивался курс на коренную трансформацию цивилизационной сущности страны. Катастрофическую. В перспективе Россия должна была окончательно забыть и потерять себя.
