***
12. Час последний, час первый
А теперь – непосредственно к мысли Хайдеггера. Следить за мыслью «принца философов» – огромное удовольствие. Пытаться пересказать её – дело столь же мучительное. Слишком уж он своеобразен с одной стороны, въедлив, скрупулезен, дотошен с другой – настоящий шваб! К тому же многие тексты Хайдеггера своего рода философские поэмы (попробуй, перескажи поэму!) Такова и лекция «По-став», прочитанная им в ряду четырёх лекций о технике в 1950-е гг.
И всё же попробуем.
В своих лекциях Хайдеггер ставит вопрос о Технике как, с одной стороны, великом вызове и опасности, с другой – судьбе и миссии человека, и, наконец, как великой возможности, и даже неизбежности.
Но прежде всего – какова сущности техники? Её невозможно обнаружить в чем-то техническом, как невозможно обнаружить сущность дерева, ища её среди разных деревьев леса, говорит Хайдеггер, сущность техники – не в ней самой. В чём же?
Техника есть некое произведение. Нечто выведенное из потаённости в открытость. Греческое слово αληθεια (истина) как раз эти и имеет в виду: оно состоит из корня ληθε (скрывать) и отрицания α. Итак, истина есть вывод из потаенности в непотаённость. Техника же – это вид раскрытия потаённости», «осуществления истины».
Хайдеггер вполне осознает, что сказанное им выглядит странно, но призывает странность эту принять: «так и должно быть, и должно как можно дольше тревожить нас, чтобы мы в конце концов всерьёз отнеслись к простому вопросу: о чём же говорит слово «техника»».
О чём же? Слово Τεχνικον значит: относящееся к τεχνη. При этом τεχνη относится одновременно как к ремесленному мастерству, так и высокому искусству, поэзии. В любом случае перед нами нечто, выведенное из сокрытости. Вот только выводить можно по-разному. И сегодня «раскрытие потаённого» обратилось в «производство», природа – в «поставщика энергии»: теперь уже не мост встроен в реку, а река встроена в гидроэлектростанцию. Сам же Рейн (некогда вдохновлявший поэтов) стал «поставителем гидравлического напора». Поставщиком энергии, которую можно не только добывать, но и запасать. Такое превращение сущего (природы) в энергетические брикеты Хайдеггер и называет «по-ставом». Человек тоже стал частью по-става, о чем говорят современные выражения: «человеческий материал», «личный состав», «массы».
Заметим, что всё это Хайдеггер говорил в 50-е гг. прошлого века. Что уж говорить о нашем времени, когда природа и энергетика стали обращаться в информацию и цифру, а те в свою очередь – в некое техно-подобие человека – чудовищное зеркало нас самих. По всему видно, что мы по крутой экспоненте стремимся к своему пределу. Что же нас ждёт там?
Хайдеггер переходит к следующему моменту, указывая на то, что потрошение природы происходит в самом конце истории, но говорит возможно о чем-то самом изначальном: «то, что правит первыми началами вещей, нам, людям, открывается лишь позднее», «позднейшее по возникновению первее по природе» (Аристотель).
Но ничего изменить в этом мы уже не можем: существовать внутри технократической эпохи мы обречены. Однако, обратившись к сущностной основе, взглянув ей прямо в глаза, мы можем открыть её как свою судьбу и миссию, и в этой встрече обрести свободу: «ибо человек впервые только и делается свободным, когда прислушивается к миссии, посылающей его в историческое бытие».
Где же обретается эта свобода среди тотальной власти над нами техники? Свобода «правит в просторе, возникающем как просвет, то есть как выход из потаённости», отвечает Хайдеггер. И тогда все, что нам остается, это, отрешившись как от «фатализма слепых служителей» техники, так и «бессильных бунтарей…проклинающих её как дело дьявола», открыться её существу, и здесь, на самом краю опасности и риска, осознать свою «освободительную ответственность».
Ибо «миссия раскрытия потаённости как таковая во всех своих видах, а потому с необходимостью, есть риск»; ибо «миссия раскрытия тайны сама по себе есть главная опасность».
Эти риск и опасность представляет сегодня главный и последний мираж. И вот этот мираж: «раскорячившись до фигуры господина земли» человек ходит уже «по крайней кромке пропасти», видя вокруг себя лишь себя самого, между тем как на самом деле «с самим собой, то есть со своим существом, человек сегодня как раз нигде уже не встречается».
Это и есть главная и последняя опасность! Человек уже и себя самого воспринимает только как часть по-става: «нечто состоящее в наличии». Так что всякая возможность бытия для него стремительно исчезает.
В самом деле, не таков ли сегодняшний человек перед экраном монитора? в облаке виртуальной реальности? человек, который служит зеркалом услужливому ИИ, отвечающему на все его желания и вопросы? Но – существует ли еще сам человек?
Итак, речь идёт об окончательной катастрофе: последнего отчуждения человека от бытия в «точке сингулярности», когда возврат назад станет уже невозможен. Когда, окончательно затерявшись среди миражей человек потеряет все пути к возврату к подлинному бытию …
Однако ж – и теперь мы подходим к самому интересному в мысли Хайдеггера – «где опасность, там вырастает и спасительное». И если господство по-става грозит человеку крайней опасностью, то именно в нем же таятся и ростки спасительного.
Каким же образом?
Дело в том, что по-став не исчерпывается лишь тем, что глухо заслоняет собой свет всякого раскрытия тайны, всякую явленность истины, всякую ποιησις «поэзию» (т.е. подлинное бытие). Нет! Существо техники даёт одновременно человеку и возможность «вступить в нечто такое, что сам по себе человек не может ни изобрести, ни тем более устроить». Есть некая тайна в по-ставе, – говорит Хайдеггер. Он называет ее «миссией осуществления».
Есть некая высокая двусмысленность в самом существе техники, двусмысленность, указывающая на тайну истины. В самом деле, при общем бешеном и не оставляющем времени ни на что (ни на какую ποιησις – подлинное бытие) темпе жизни, человек и наука с какой-то остервенелой лихорадочностью захвачены поиском истины (вырыванием у природы ее последних тайн).
Эту небывалую еще двойственность опасного и спасительного Хайдеггер называет «констеляцией», «потаённой близостью», «звёздным ходом тайны». Как будто, с одной стороны, на всех путях к бытию высятся броневые стены, а с другой – все обветшало и истончилось настолько, что опадает последней ветошью, так, что в открывшейся пустоте начинает пульсировать сама великая тайна бытия:
Октябрь уж наступил — уж роща отряхает
Последние листы с нагих своих ветвей;
Дохнул осенний хлад — дорога промерзает.
Журча еще бежит за мельницу ручей,
Но пруд уже застыл…
Итак, где же мы? Чего ж мы ждём? Куда нам плыть?
«Вопрос о технике – это вопрос о констелляции, при которой совершается событие раскрытия потаённого, событие тайны, событие о-существления истины», – выговаривает, наконец, Хайдеггер.
Итак, нечто, которое грядет, некий свет спасительного, который нарастает. А значит, всё что нам остается: «с надеждою следить» за этим растущим светом.
Но как? «Здесь и теперь, хотя бы в малом оберегая возрастание спасительного. Сюда входит и постоянное внимание к грозящей крайней опасности».
…Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья
– Бессмертья, может быть, залог!
Одним словом, как и всегда Хайдеггер призывает человека к подлинному экзистированию бездны мрачной на краю и «смертной памяти».
Конечно, отдельный человек никогда не в силах будет противостоять всей мощи технократической цивилизации в целом. Однако, в силах отдельного человека и его мысли – опознавать спасительное, реющее над опасностью…
И, наконец, Хайдеггер изящно закругляет лекцию, вновь обращаясь к античной технэ: Да, мы – в самом конце. Но – конец обращается к своему началу (и что вначале – то и в конце). В начале же было технэ как искусство, как поэзия, причем самая что ни на есть чистая и непосредственная. Это было очень краткое, но высокое время «первого часа бытия», когда искусство не было ни «объектом эстетического наслаждения», ни «фронтом культурного строительства», но самым, что ни на есть, непосредственным «раскрытием потаённого, выводящим истину к сиянию явленности»: как бы само бытие, разлитое в сущем. Оно-то и есть то спасительное в наш последний час, когда из истощившихся недр сущего человек способен добывать лишь складируемую им в штабеля – (некогда) солнечную энергию бытия: мешки с углем и цистерны с нефтью.
Но как ужасное и прекрасное всегда рядом, так и последний час бытия чреват его первым часом! И за двенадцатью похоронными ударами последнего мгновения сущего должно последовать первое мгновение нового дня. В эсхатологии «вечного возвращения» (которой Хайдеггер сполна отдает дань уважения) это вполне естественно.
И вот, завершающая кода: «чем глубже задумываемся мы о существе техники, тем таинственнее делается существо искусства. Чем ближе мы подходим к опасности, тем ярче начинают светиться пути к спасительному, тем более вопрошающими мы становимся. Ибо вопрошание есть благочестие мысли»…
Этим «вопрошанием-благочестием» Хайдеггер бросает своим слушателям спасательный круг. Несомненно, здесь горит надежда на то, что «неистовая техническая гонка» не победит, но «однажды, пронизав собой всё техническое», на месте по-става сверкнет «событие истины».
13. Молния События
Сегодня, конечно, мы вполне можем представить себе это «существо техники», то есть «ничто», которое является перед человеком как единственное его отражение – в виде ли робота-секспартнера, ИИ, многократно превышающего его айкью или предложения техно-бессмертия – как вечной нескончаемой скуки дазмэна (существа толпы) и вечной победы небытия.
Такое вечное торможение в последней точке космической ночи Хайдеггер считал вполне возможным. И даже (не смотря на относительно оптимистичный финал своей лекции) быть может более склонялся к вероятности именно такого обескураживающего финала…
Но если надежды на человека более нет, остается надежда на Бога или богов: ибо боги тоже участники этой игры! Допустят ли боги победу небытия, и, следовательно, свое поражение тоже?
Кажется, примерно об этом следующая лекция цикла (она называется «Поворот») посвященная самому моменту События – непосредственному божественному вмешательству на самом мрачном краю сгустившейся ночи.
Вот её тезисы.
Первое. Техника никогда не даст человеку преодолеть себя. И не потому что она якобы демонична (демонизма в ней нет), а потому, что «ее существо и есть само бытие». Задача не в том, чтобы преодолеть технику, задача в том, чтобы вспомнить о бытии! Вся проблема лишь в «полной забытости бытия в по-ставе».
Итак, не «преодолеть технику» – это невозможно, да и не нужно, но – не забывать, помнить – вот в чем дело. За «китайской стеной» по-става человек окончательно забудет о бытии – опасность лишь в этом (и да, она предельно серьезна!). Но все, что нам остается – помнить и смиренно следовать за своей судьбой, ожидая, что там, в дали «по-став ожидает…иная, пока ещё потаённая миссия».
Итак, не «что делать?», а – «как начать думать?» – вот верный вопрос! Ибо «думать» и означает «по-настоящему действовать» (со-действовать существу бытия).
Где-то там впереди нас ожидает Событие, «то, что послано бытием». И, возможно, «мы уже стоим под его надвигающейся тенью». Но «как и когда оно свершится, не знает никто». Да и нет в том нужды человеку, такое знание было бы даже губительным, ибо снова подвергло бы его соблазну «раскоячиться в господина бытия».
Нет-нет, дело наше лишь «ходить за существом бытия, обдуманно оберегая его», хранить и – не забывать о главном! Ибо «только когда человек (как пастух бытия) ходит за истиной бытия, только тогда он может желать и ждать прихода события, не опускаясь до пустой любознательности» (т.е. всей этой научной белиберды пустоголовых дазменов.
Все это, кажется, может напомнить нам название книги Филиппа Дика «Мечтают ли андроиды об электроовцах», и, если вдуматься, так в сущности и есть. Хайдеггер призывает нас к высокому смирению в наших отношениях с НТР, и, как бы то ни было, надежде. На что нам надеяться? Как там поживает наше Событие?
А вот как: сейчас Событие просто повернуто к нам спиной – Опасностью! Наши электроовцы (или, пусть это будут электрокоровы) машут своими хвостами перед глазами наших «андроидов» и усыпляют нас. Но вдруг в один момент Опасность обернется к нам ликом, и – Событие свершится «как молния!»
«Поворот, превращающий опасность в спасение, совершится вдруг.
При этом внезапно высветлится свет бытийной сути», и мгновенное просветление явится как «молниеносная озарённость». В «явленной прозрачности» этого просветления «молниеносно озарится истина бытия, высветится существо бытия. Тогда возвратится истина бытийной сути».
Вот такие вот случатся с нами, по мнению Хайдеггера, пироги.
Куда же (когда не спрашиваем) такое совершится? «Никуда более, как в само же бытие, пребывающее до сих пор в забвении своей истины». Ибо именно «в по-ставе среди всего за-ставления вещей светит мир, сияет истина бытия». И прозрение наступает, когда «смертный смотрит в лицо божественному». «Иначе – никак; ибо и Бог, если он есть, остаётся сущим, пребывает как сущий в бытии и его сути, о-существляющейся в свете мира».
***
Подозреваю, что многих может весьма озадачить, а многих и весьма раздражать эта манера Хайдеггера всё время говорить экивоками, темнить и ходить по апофатической кромке сущего, никогда не давая прямых ответов. Но не прав тот, кто будет видеть в говорении философа-поэта сплошную околесицу или намеренное вождение за нос. Нет-нет, Хайдеггеру есть что сказать, но мы всегда должны помнить, что находимся в герметичном чёрном ящике его философии.
Причем А) Это не ящик фокусника, это и правда работает;
и Б) Это действительно философия, основанная на предельно серьёзном (пусть и несколько стерильном и странном) предмете всей проблематики западной философии.
А чтобы дать более надёжную почву под ноги читателя, давайте резюмируем сказанное в более привычном для нас ракурсе.
В сущности, Хайдеггер хочет сказать вот что. «Постав», то есть вся наша НТР, все наше, так сказать, научно-техническое творчество со всеми его штабелями наук, офисов, танкеров, пусковых установок, человейников, телевизоров, смартфонов итд.итп., привел нас таки к самой границе сущности Бытия и Бога. Можно сказать, что мы выгребли всю природу сущего настолько, что почти докопались до самого Бытия и Ничто. Так что нам ничего не остается теперь, как двигаться в этом направлении дальше (хотя бы в лице лучших представителей человечества – поэтов, философов, носителей аутентичного дазайна). Оставаясь при этом предельно духовно трезвыми и внимательными. (Вообще, во всем нашем взаимодействии с научно-техническим производством и его плодами предельная собранность и аскетическая сосредоточенность никогда не будут лишними, особенно – искусство различения духов).
Всегда и везде, где только возможно, необходимо держать ум в сердце, и сердцем поддерживать ум, куда бы он ни был направлен: в экран смартфона ли, спускающего модуля марсианской ракеты или окуляр электронного микроскопа.
А почему это так, почему наш последний день – как день первый, и ничего в сущности, с момента осознания (Адама и Евы, стоящих под сенью древа познания), в нашей жизни не поменялось, снова объясняет нам наш философ.
Потому что, говорит Хайдеггер, в истории бытия выделить по большому счету можно лишь три эпохи.
Первая — греческий мир, где бытие, как оно есть выходит из потаённости, чтобы явить себя в сущем (как технэ-поэзис).
Вторая – эпоха репрезентации, когда бытие и сущее стоят друг ко другу лицом (как субъект и объект или как логос и физис), и один с другим взаимодействует.
И наконец, наша, последняя эпоха, когда субъект выбрал, выпотрошил всё сущее так, что оно может представать нам только как, так сказать, доступный в наличии фонд. Однако, в этих его «поставках», формах и ящичках картотек по-прежнему скрывает и являет себя бытие! То самое бытие, что раньше всего, раньше и прежде любого сущего и всех его форм!
Потому-то оно и не убиваемо, и потому парадоксальная философия Хайдеггера звучит всё же торжествующе и победно.
Ибо, вот оно, сущее! Уже добытое из потаенности и поднесенное человеку на блюдечке – все (истина!), как оно есть. Правда уже не в поэтическом (как некогда в солнечной Элладе), а в крайне громоздком, непритязательном, жутком и чудовищном виде (что ж, демиург лепит как умеет, из того, что есть, однако ж – по чертежам идеального).
Потому – не пеняйте на сущее! Не пеняйте на то, что оно пахнет нефтью и пахнуть будет может быть еще целую вечность. Оно просто есть как оно есть. И как всегда – есть как Бытие и как Ничто, одновременно, и как броня небытия и как самое истина (как опасность, и как спасение).
Или, наконец, так: сущее полностью истончилось благодаря нашей с вами НТР. И теперь остались только бытие и истина (ты да я) друг перед другом, ничего как всегда не понимающие, не сознающие, но в ожидании мгновенного, пронзающего мглу «от края до края небес» и озаряющего как блеск молнии Со-бытия.
Выводы
Ну а теперь к выводам. И, конечно, к вопросам. Например, таким: а зачем вообще нам все это нужно? Нам и правда всё это нужно? Для чего нам вся это, так сказать, философия? Да и какое место занимает она в общечеловеческой мысли? Ведь мы сами все время говорим о её «герметичности» и «вещи в себе»?
Вопросы хорошие. И первый ответ будет такой: Большое. Очень большое место в общечеловеческой мысли занимает философия Хайдеггера. Ведь перед нами и правда – конец всей философии Запада; и – на минуточку – самый возможно важный философ Запада после Платона. Мало?
Тогда так: Запад – это страна заката, смерть Традиции, авангард человечества, маршем идущего к своей заслуженной гибели. А философия Хайдеггера – это авангард авангарда. Железный наконечник тарана, штурмующего небытие. Молния, бьющая в его стальную броню. И если броню эту суждено пробить, то кому? Азия даже не поймет, о чём шла речь на этих страницах. «Корчеватели корней сущего» – это армия небытия. Они, от Сартра до Дерриды, давно уже оседлали Хайдеггера, выжимая из него все соки для своих псевдофилософий (как прежде всевозможные тов. марксы и хоркхаймеры жали соки из Гегеля, а до него – из Платона). Так что дело серьёзно: либо они, либо мы. И на вопрос «кому» скорее всего надо ответить: европейцу, немцу, а ещё верней русскому, которому все ещё близки и апофатическая мистика христианского Востока, и исихазм рублевской «Троицы», на Западе безвозвратно утерянные.
Итак, перед нами боевое знамя, которое имеет смысл поднять.
А. Дугин в своих работах много рассуждает о том, что возможно новую русскую философию можно построить на Хайдеггере.
В самом деле, мы такие же дети Греции, Рима и христианства, как и «страны заката». Но наши духовные почвы всё ещё находятся «под паром», а наше духовное зрение более широко и «не замылено» событиями тысячелетней истории Европы… В нас гораздо меньше западного рацио, зато больше царской традиции Египта и мистики Византии. Поэтому вполне возможно, что дело «нового начала» (или «последнего рассвета перед концом», как предпочитают говорить святые) принадлежит именно нам.
Скажут – мысль Хайдеггера не православна. К чему нам этот безумный немец? Ну это как посмотреть. Да, сам Хайдеггер недооценил христианский неоплатонизм. Но возможно, эти сосуды остались закупорены промыслительно? Ибо, представляют собой богатство не Запада, а христианского Востока.
В то же время мысль Хайдеггера удивительно близка восточно-христианской мистике Каппадокийцев, Максима и Паламы: бытие действительно здесь, и само небо не так далеко, как это представлялось сознанию схоластов – оно действительно прячется и открывается в просветах бытия… И не пространственно, но сущностно, природой, а не расстоянием отделены друг от друга человек и Бог. Будучи трансцендентен этому миру (пребывая, т.с. на платоновском Небе), Бог, однако ж, и имманентен ему, пронизывая его своими энергиями. Бог ближе нам, чем собственное наше дыхание, как говорят святые…
Итак, есть своя правда и в апофеозе экзистенциальной философии: небо слишком далеко, бытие – здесь! И здесь оно обретается во вдохновении поэта, в мистическом экстазе, в дух захватывающем полете философской мысли…
И в каждой священной роще, в блеске каждой реки, скалы, озаренной вечерним солнцем – готов открыться нам просвет бытия. Вот-вот войдет и превратит нас в полубогов, и: бытие – вот! И все боги – здесь. И сами люди как боги в своем священном (аутентичном, как сказал бы Хайдеггер) отношении к бытию. И Бог, и Небо скрываются в человеческом сердце «за занавесою плоти», надо только уметь увидеть или, лучше, услышать. (А для этого – испытать тот священный ужас, тот провал в небытийное ничто, который приблизит к нам бытие).
Потому будем внимательны к Хайдеггеру – великому пророку и поэту последнего времени. Возможно он говорит самое дело. Возможно только он дело и говорит. Надо только правильно на него взглянуть: не рабски, а через свой собственный логос.
Есть у нас и свой великий поэт, через которого хлещет в нас солнечный свет бытия. Не поможет ли он нам совершить наш прорыв к бытию?
Быть может на стыке философии Хайдеггера, Максима Исповедника, Григория Паламы и поэзии Пушкина будет осуществлен новый философский синтез и просветление техномира? Закрытие порталов титанических и открытие их в миры ангельские – быть может, именно в этом миссия русского «космического Адама»?
Но как возможен прорыв? В результате ли национальной революции? Кажется, её ничто не предвещает. В результате ли действенных вопрошаний сущности (благочестия мысли)? Или, что вероятнее, в результате невероятного давления обезбоженной материи техномира и отрядов «корчевателей корней сущего»? Вот что, пожалуй, не даст забыть (хотя бы единицам) о бытии подлинном: и когда гнет неимоверно усилится – тогда и начнут взрываться сверхновые звезды, пробивая одна за другой бреши в броне небытия...
Как писал ещё один наш очень «хайдеггерианский» поэт:
И если за скорость света не ждёшь спасибо,
то общего, может, небытия броня
ценит попытки её превращенья в сито
и за отверстие поблагодарит меня.
Мартин Хайдеггер зовет нас «пробить стену сущего», дабы явилось подлинное бытие.
А это уже аскет-исихаст и мистик нашего времени арх. Софроний Сахаров: «Перед нашим ипостасным личным духом в пределах земли стоит задание: пробить стену времени и преодолеть порог пространственности. Сему духовному событию в данной нам повседневности имеем некоторую аналогию: авион, переходящий на сверхзвуковую скорость, производит потрясение атмосферы, подобное взрыву. Так дух человека, вступающий в мир Божией вечности, бывает потрясен величием открывшегося ему видения. Вселенная при этом переживает некое изменение в своих судьбах: "Человек родился в мир" – это событие, сообщившее всему мирозданию новую, непреходящую ценность».
Речь идёт о Событии, смысла которого мы скорее всего еще не вполне понимаем…
Наконец, нам нужен Хайдеггер также и для того, чтобы найти свой собственный язык в общем человеческом хоре. Язык – это очень важно, язык – это «дом бытия», и одно точно и вовремя сказанное слово может в один момент сделать больше чем залпы сотен ракет.
Ну а ответ на наш первый и главный вопрос? Выживет ли человек? Изменится ли он? Конечно, изменится! Как может не измениться человек – который есть лишь потенция, развёртывание и становление – в последние дни мира? И величайшая опасность, и величайший риск в том – куда он изменится. Однако выбор остается тем же, что и всегда: между величием и ничтожеством.
Полезно также помнить Паскаля: человек велик лишь тогда, когда он одновременно сознаёт и свое ничтожество; и лишь когда человек понимает, что он «низложенный король», а не просто нищий, мыслит о себе верно. Но если человек вдруг познает себя как он есть, не окажется ли «мыслящий тростник» сильнее целой вселенной?
