Повелитель грёз

«В кругу девушек нервных, в остром обществе дамском

Я трагедию жизни претворю в грёзофарс».

Игорь Северянин

«Дыша духами и туманами она садится у окна», - в Серебряном веке цвёл культ женщин-загадок, тех, что появляются из неведомых сказаний и уходят в закат. Они белы аки лилии, благоуханны, как розы и облачены в наряд из гортензий, камелий, гиацинтов. Нервные шелка – впрочем, пошитые в Париже самим Жаком Дусэ – поэты сравнивали с вихрем лепестков и очарованием букетов. Бывало, что те шелка – упругие и «…веют древними поверьями», как у Александра Блока. Эра контрастов благоволила к ярким противоположностям – к пышным шансонеткам, поющим гривуазные куплеты и – к полупрозрачным девам-грёзам с тонкими запястьями. Причём и те, и другие могли нравиться одновременно, и вволю настрадавшись по какой-нибудь печальной барышне, цитирующей Надсона, кавалер устремлялся на выступление мамзель Зизи, что «проездом из Монте-Карло», а на деле – с Нижегородской ярмарки.

Серебряный век одновременно жаждал будущего, но обожествлял прошлое. Оно казалось чем-то волшебным и завлекающим. «Ты любишь прошлое, и я его люблю, / Но любим мы его по-разному с тобою, / Сам Бог отвел часы прибою и отбою, / Цветам дал яркий миг и скучный век стеблю», - как писал Иннокентий Анненский. «Я люблю усталый шелест / Старых писем, дальних слов/ В них есть запах, в них есть прелесть / Умирающих цветов», - признавался Максимилиан Волошин

Причина той любви – банальна. Человек пугался царства машин, что наступало с неумолимостью рока, а грядущее не только манило, но и озадачивало. Все кричали об общественных потрясениях, каковые и не заставили себя ждать. А пока – наслаждаемся старинными книгами, ностальгируем по Версалю маркизы де Помпадур или, как Блок, выписываем фразу: «Кто-то думал о бледной красе».

О ней постоянно думал Виктор Борисов-Мусатов - один из достопримечательных мастеров нашего Ар-нуво. В Третьяковской Галерее сейчас проходит выставка работ, многие из которых известны чуть не детства, а иные – экспонируются довольно редко. Это – метод современных проектов – являть творчество всеохватно, без изъятий и акцентирования на шедеврах.

Не всякий, кто созидает красоту, непременно хорош собой – Борисову-Мусатову не повезло. Мал ростом, да ещё и горбат. «И вот этот добрый горбун — художник Борисов-Мусатов остановил эту прелестную осень», - упоминал Константин Паустовский. Специфическая пагуба – не от природы, трёхлетний Витя травмировал позвоночник, а должного лечения так не получил. Безобразие фигуры искупалось выразительным лицом с умными глазами, а ещё - узкой костью и длинными пальцами. Перед нами – фотографии художника, сделанные в разные периоды. Он умел презентабельно выглядеть и не экономил на сюртуках.

Борисов-Мусатов – родом из народа, коренной саратовский парнишка. Предки – крепостные крестьяне, записанные после реформ в мещанское сословие. Будущий художник получил образование в саратовском реальном училище, где и увлёкся рисованием. Затем – обучение в специализированных классах, где готовили к поступлению в Академию. Посещает он и различные мастерские, ещё не пытаясь найти свой почерк, но ревностно обучаясь технике. Юного Борисова (на тот момент ещё не с двойной фамилией, взятой позже) ждали столицы и Академия художеств, где ментором его сделался авторитетный Павел Чистяков, сторонник академизма и вечной классики. На выставке имеется одна из ранних картин – «Окно». Это – чистый реализм, причём высшего качества. Отлично переданы ставни, занавеска, цветы. При всей банальности, «Окно» вовсе не скучная картина – в ней животворящий импульс.

Разумеется, воспоследовал вояж во Францию – в парижскую студию Фернана Кормона. Среди его учеников были и Анри де Тулуз-Лотрек, и Николай Рерих. В экспозиции представлены парижские виды – «Эйфелева башня», «Кафе» - с сидящей пожилой парой, бульвары, дождь. Зарисовки – во французской манере, и, если не знать авторства, легко принять их за штудии обитателя Монмартра.

Вернувшись, художник погрузился в богемную круговерть – на рубеже веков то и дело возникали объединения и группки, издавались журналы по искусству, затевались горячие диспуты. Борисов-Мусатов (вторая фамилия – от одного из дедов) был близок к «Миру искусства» и вступил в Союз русских художников. Однако столичная феерия со скандальными выставками и манифестами новизны быстро наскучила – убежищем от грохота, фанфар и дискуссий сделалось именьице Зубриловка. Там-то он и создал образы минорно-томных дев, которые приходят во сне и тают, не успев сказать ни полслова.

Все его героини - из минувших столетий, мало связанных с реальностью, и если те же Константин Сомов, Евгений Лансере, Александр Бенуа воскрешали в памяти маскарады галантного века с явственной отсылкой к Марии-Антуанетте или Казанове, то коллега живописал фантазийный мираж, где нет привязки к точному времени.

Центральный экспонат выставки – «Призраки» - холодящая, но манящая потусторонность и дымка, что обволакивает пленительных дам. «Образ твой, мучительный и зыбкий, / Я не мог в тумане осязать», - как молвил Осип Мандельштам. Те же героини присутствуют на картине «Гобелен» - отрешённость, граничащая с нездешностью. Эти женщины никак не взаимодействуют со зрителем, ибо находятся в запредельных сферах. «Руки, которые в залах дворца / Вальсы Шопена играли… / По сторонам ледяного лица / Локоны в виде спирали», - словно бы ожившая героиня Марины Цветаевой.

Картины, похожие на стихи – это и есть символизм в живописи. «Летний вечер», «На террасе», «Водоём», «Прогулка», «Весна» - не лишь цвет, свет и силуэт, но звучание: «Я любил твое белое платье, / Утонченность мечты разлюбив». Акварельный рисунок «Романс без слов» - фантасмагорическое переплетение эпох, где юноша одет по моде XVIII века, дама – в платье 1860-х, а мебель – та, которая имелась в доме. Это не представляется костюмированной вечеринкой – тут нет задора, игры, маскарадной вольности. Основной фон картины – белая печаль, и дело не в белоснежных нарядах, а в ощущении чистой и беспримесной грусти. Здесь тоже – призраки, случайно встретившиеся в доме, где жили раньше. Или – гостили. А, быть может, нашли пристанище в старом доме, где им никто не помешает петь романсы без слов.

Не менее чудесна «Гармония» - некто в пудреном парике и лиловом кафтане читает стихи – ему внимают меланхоличные барышни, а чуть поодаль расположилась старушка в платке – видимо, няня. Где это было и когда? Гармония тут - синоним воспоминаний о случившемся не с нами, да и не с художником. Виктор Борисов-Мусатов – ловец сновидений и дуновений. Декадент! – как обзывали его критики. В этом - прямодушие истины. Создавать бессюжетно-прекрасные полотна – это и есть чистейший декаданс в тогдашнем разумении. «Сады моей души всегда узорны, / В них ветры так свежи и тиховейны, / В них золотой песок и мрамор черный, / Глубокие, прозрачные бассейны», - Николай Гумилёв чувствовал примерно то же самое. Сбежать от социальных драм в королевство дивных фей – к этому стремились многие.

Ошеломляюща картина «Изумрудное ожерелье», где нет никакого украшения. Это – метафора. Дубовые листья создают иллюзию изумрудного чуда. Женщины-эльфы бродят по заповедному лесу, ловя дыхание лета, когда зелень – торжественно-роскошна и драгоценна, как изумруд. Несмотря на то, что мир Борисова-Мусатова – сновидческая ирреальность, музы его были вполне земные – сестра Елена, супруга – тоже Елена и гостьи уютной Зубриловки. Одна из популярнейших картин Борисова-Мусатова – его автопортрет с сестрой. Примечательна композиция - фигура самого художника обрезана краем холста. В этом - эффект случайно увиденной сцены, хотя тут всё строго продумано и уравновешено. Передний план – резной столик с лежащими на нём розами – выписан предметно и чётко, тогда как фоновые деревья кажутся размытыми, штриховыми, условными.

Это напоминает театральную декорацию, представляющую собой цветовые пятна, что воспринимаются из зала, как настоящий парк, лес или сад. Серебряный век, Модерн – время театральности во всех её проявлениях. Люди искусства примеряли на себя образы, лишь бы не выказать обыденность, а потому сама жизнь должна была сделаться очередным актом трагедии, комедии, оперетки-буф.

На выставке можно увидеть портрет Надежды Станюкович – образованнейшей дворянки, жены офицера и поклонницы талантов. В те годы все люди, стремившиеся прослыть интересными, выдумывали себе эффектные генеалогии – госпоже Станюкович этого не требовалось, так как по одной из линий она была из рода Палеолог.

Из сопроводительных материалов мы узнаём, что при написании портрета художник вдохновлялся стихотворениями в прозе Ивана Тургенева, и одно из них – «Встреча» является ключом к постижению замысла: «Я начал вглядываться: облачко стало женщиной, стройной и высокой, в белом платье, с узким светлым поясом вокруг стана. Всё сердце мое устремилось вслед за нею. Она казалась мне прекрасной, дорогой и милой. Лицо ее было белое… белое, как ее одежда. Она вся словно окаменела; всем телом своим, каждой чертою лица своего эта женщина походила на мраморную статую». Действительно, Станюкович более напоминает парковое изваяние – вся в белом, на фоне зелени, она смотрит с отрешённостью и равнодушием, причём это не свойство души, а – хладность вечности. Борисов-Мусатов испытывал к Надежде платоническую любовь, которая оказалась так возвышенна, что это не вызывало ни капли ревности.

Прелюбопытный факт – Борисов-Мусатов сначала делал фотографии своих муз и нимф, одетых в причудливые платья, а затем уж писал картины. Он всерьёз увлекался фото-темой, актуальной в те годы. Общество дискутировало: не заменят ли снимки – живопись? Также с среди экспонатов – пейзажные акварели – васильки и розы, деревья, панорамы имения. Представлены заготовки-эскизы к будущим произведениям – их показывают нечасто, а ведь они дают полноценное понимание техники Борисова-Мусатова.

Завершает экспозицию «Реквием», где изображена всё та же Станюкович. Она умерла на руках мастера, её воспевшего, и через два месяца не стало и его. Виктору Борисову-Мусатову было всего тридцать пять лет. Его творчество то забывали, считая «вторичным» и «нежизненным», то снова чествовали. Модель его полотен - сестра Елена – прожила долгую жизнь, став свидетельницей того, как в 1970-х годах Борисовым-Мусатовым увлеклась советская интеллигенция, видевшая в русском Ар-нуво некую вершину эстетического переживания. И вот снова - то ли девушка, а то ли фантом. Осознаем ли мы эти фабулы? «Полувоздушна и незрима, / Подобна виденному сну», - как начертал Александр Блок, ещё один созидатель воздушных замков.