В Третьяковской галерее проходит выставка «Библейские эскизы. Благовещение» к 220-летию Александра Иванова. Как отмечают организаторы, галерея является уникальным обладателем графического наследия художника, включающего порядка 700 листов и 40 альбомов. Обширность собрания позволяет устраивать целый цикл экспозиций. Формально настоящая выставка встраивается в озвученный цикл. В предыдущие годы, к примеру, Иванов представал на аналогичных выставках как «художник, вдохновлённый классикой», а также как автор работ на «евангельские мотивы». По сути же, речь идёт о том, чтобы открыть гений Иванова.
Мы знаем Александра Иванова как автора хрестоматийного полотна «Явление Христа народу». Иванов отдал всю жизнь этой картине, но в конечном счёте она стала для него злым гением. Находясь в Риме на пансионе от Общества поощрения художества, Иванов писал её более 20 лет, при любой возможности отказываясь от иных работ, если это хоть как-то позволяло материальное положение. Вёл аскетический образ жизни, не женился, полагая, что соединение с женщиной истощает духовно и предпочитая семейным узам служение искусству. Затворничал, нищенствовал, но главное – постоянно пребывал в беспокойстве и страхе, что не окончит картину, ему помешают и не продлят затянувшийся на десятилетия пансион. Художнику всюду мерещились враги, интриганы и даже заговорщики, якобы поставившие себе цель отравить его в Риме медленным ядом, а для того вступившие в связь с трактирщиками.
Картину свою Иванов считал неоконченной даже тогда, когда она предстала на суд публики в Петербурге. Готовясь отправить её на родину, он заключал о себе: «беру на плечи крест». Своей поездки в Петербург в мае 1858 года он пугался до «онемения». Картину при перевозке боялся оставить без личного сопровождения. Ему удалось организовать сложный маршрут, но в последний момент, когда огромный холст с трудом погрузили на пароход, с ним случился припадок, у него пошла носом кровь, вытекло пять стаканов, и он потерял сознание. Картина поплыла на родину одна. 20 мая 1858 года Иванов всё же прибыл в Петербург, а уже 3 июля скоропостижно скончался, то ли от холеры, то ли от переживаний, то ли от невоздержанности в еде. Известно, что Иванов с нетерпением ждал решения по его картине от Государя и рассчитывал получить за нее 30 тысяч. Ему предлагали меньше денег – не 30 тысяч, а 10 тысяч и 2 тысячи пенсии ежегодно. Он размышлял, искал переговоров, просиживал в передних, но не получал точного ответа, мечтал о том, как «целым, здравым, свободным и с деньгами» тут же отправится в Палестину, но захворал и в три дня сгорел. Через несколько часов после его смерти принесли уведомление о том, что Государь покупает картину за 15 тысяч и жалует художнику орден Святого Владимира. Иванов предвидел, что вернётся в Россию «мучеником».
Хомяков, Гоголь, Стасов, Крамской, Васнецов, Репин превозносили Иванова. Гоголь ещё неоконченную картину «Явление Христа народу» называл «явленьем небывалым» со времен Рафаэля и Леонардо да Винчи. Стасов и Васнецов заявляли, что образ Христа, созданный Ивановым, лучший в Европе. Хомяков считал, что Иванов совместил византийский дух и европейскую технику. Крамской полагал, что Иванов открыл новые горизонты в искусстве. Репин признавался, что ходит на поклонение к картине Иванова «Явление Христа народу», как магометанин в Мекку, называл полотно «русским колоссом», «величайшим произведением целого света, гиганта, родившегося на Руси». Правда видел в картине социальный смысл: реформатора, который пришёл спасти угнетённый народ. При всём этом панегирики в адрес Иванова со стороны большинства доброжелателей заключают в себе амбивалентность и какую-то недоговоренность. В них много оговорок, тогда как хвала скорее похожа на аванс. Все словно пытаются разъяснить значение Иванова, кое почему-то неочевидно и не понятно для публики. Крамской, например, полагал, что Иванова всё-таки погубило сознание. Оно, говорит Крамской, было для него «тормозом» и «ядом», лишающим талант свободы выражения и «разложившим элементы художника на составные части». Отсутствие непосредственного чувства в живописи Иванова оставило публику холодной.
Восторженное ожидание картины сменила острая критика. Одни увидели в ней «гобеленовский ковер из Ватикана», другие сказали: «Иванов нас надул», третьи недоумевали, почему Иванов изобразил «белые, чисто северные тела». Четвертые обвиняли Иванова в том, что похожую на труп голову раба он приставил к мускулистому живому телу. Тютчев, увидав композицию, воскликнул: «Да это не апостолы и верующие, а просто семейство Ротшильдов». Стасова, в свою очередь, как он признается, «самым невыразимым образом бесили нелепые отзывы публики». Многие современники Иванова полагали, что именно критика повлияла на скоропостижную кончину автора. Однако Иванова волновало нечто более фундаментальное, то, что касалось его самого, а не мнения других.
Завершая работу над картиной в 1850-х годах, Иванов пребывал в унынии. Он был разочарован в себе. Говорил, что ничего ещё не сделал. Грезя о новом пути искусства, он называл себя переходным художником, тем, кто прощается со старым, но никак не может вступить на новый путь. В 1855 году он пишет: «большая картина более и более понижается в глазах моих… я, как бы оставляя старый быт искусства, никакого еще не положил твердого камня к новому, и в этом положении делаюсь переходным художником».
Иванова волнует «цель живописи в настоящем», «высокий и новый путь». Что это за путь, не ясно. Если верить современникам, он грезил о синтезе итальянской техники с идеями новой цивилизации. Однако между тем, что художник говорит, и его творчеством всегда присутствует разрыв, в случае с Ивановым – колоссальный. Иванов радел о русской школе живописи, а писал свое главное полотно по итальянским образцам, он отдавал предпочтение прогрессу и демифологизации христианства, а оставил в сокровищницу русской культуры свои «библейские эскизы», полные нерастраченной художественной силы, прозорливости, красоты и первозданности. Именно в них раскрывается сокровенный дар Иванова.
Неслучайно художники особым образом выделяли именно эти произведения Иванова и даже противопоставляли их известному «Явлению…». Бенуа полагал, что в них, а не в «злополучном огромном полотне», запечатан гений художника. Дягилев с Философовым хотели переоткрыть Иванова, показать его современность по ту сторону «намозолившей глаза» известной всем картины. «Иванов, – пишет Дягилев, – или, скорее, отношение к Иванову — целая загадка. С одной стороны, кто из русских людей его не знает? И с другой — никто из русских людей его не знает». Репин отмечал, что «главный труд» Иванова «стоит особняком. Но в дальнейших композициях к Библии он поразителен по своей новизне и оригинальности воображения; он отрешился от всех старых традиций». Стасов заявлял, что рисунки Иванова «стоят неизмеримо выше «Явления мессии народу» и «составляют главное его право на бессмертие».
Библейские эскизы Иванова сочетают в себе раскрепостившееся художественное выражение и мысль, достигая в отдельных своих образцах вершин мирового масштаба. Иванов заговорил своим голосом, и в нем нам послышалось родное, откликающееся нашей душе. Эскизы сродни самоцветной россыпи – по богатству, колориту, творческой щедрости, какой-то само собой разумеющейся безусловности. Иванов совершал переход в науку, а пришел к художественной стихии воображения. Бессознательное художника всё же, вопреки Крамскому, победило сознание мыслителя.
Эскиз Иванова «Сотворение Адама» (конец 1840-х – 1858) – это не покорное следование ученика назначенному самому себе учителю. Это решительный разрыв с европейской традицией. Ренессансному воинственному и страшному образу Микеланджело, прославленному касанию, знаменующему расставание человека-титана и Бога-Судии (Микеланджело «Сотворение Адама», около 1511), равно как и гностическому образу разочарованного в идеалах Возрождения Уильяма Блейка, трактующего Бога как злого демиурга, опутывающего несчастного человека властью материи («Элохим создает Адама», 1795), противостоит образ Иванова, со всем трепетом и благоговением передающий идею богочеловечества. Человек здесь поистине сын, а Бог – поистине Отец. Человек – это тот, кто неразрывно связан с Богом. А Бог – это Тот, Кто неизменно любит человека. Человек не посторонний. А Бог – не Другой. На эскизе Иванова Адам представлен в виде юноши, почти ребенка, словно просыпающегося под взглядом склонившегося над ним Бога. Беззащитный Адам вызван к жизни Богом-отцом, заботливым и жертвенным в своей любви. Такой Бог простит блудного сына. Такой Бог вочеловечится, чтобы человек обожился. Не расставание уставшего, отягощенного своим «я» человека с надзирателем, не магическое проклятие духа, но великий союз человека и Бога явил Иванов. Человек – это тот, кто дышит Богом, – уверяемся мы, глядя на полотно.
Эскиз Иванова «Бог приводит Еву к Адаму» (конец 1840-х – 1858) – живописный апофеоз идеи родства людей друг с другом. Бог подводит прекрасную деву к Адаму, но, кажется, Адам еще прежде ожидал ее. Всем своим существом неистово он устремляется к Еве, встречая ее, признавая ее как родную, заранее, до встречи любимую. Жест Адама, страстно протягивающего руки вперед, всем телом подающегося навстречу Еве, дублирует животное – собака, играющая в его ногах. Иванов живописует идеи, а не события. Не появление женщины на заре истории волнует его, но союз всей твари, образ того совершенного Эдема, который задает внутреннюю вертикаль человека, или, говоря иначе, надежду.
На нынешней выставке в Третьяковской галерее представлена часть библейских эскизов на сюжеты, связанные с рождением Иоанна Крестителя, рождением и детством Иисуса Христа. Работая над эскизами, Иванов грезил о будущей настенной росписи в специальном здании, уточняя при этом - «разумеется, не в церкви». Библейские образы должны были, по замыслу, дополняться параллелями из истории и мифологии. На выставке представлены как отдельные эскизы по теме, так и эскизы расположения фресок, что создает у зрителя возможность вообразить всю композицию. Так, композиция «Благовестие о рождении Иоанна Крестителя» центрирована образом «Архангел Гавриил поражает Захарию немотой»: величественный ангел запечатывает до времени уста престарелому Захарии, не поверившему пророчеству о рождении сына, грядущего Иоанна Крестителя. Осиянный ангельским золотым светом Захария умаляется в своем смирении. На соседнем эскизе он уже колоссом в своей страшной мистической немоте предстает перед народом («Немой Захария перед народом»). К этой же композиции относится образ трёх странников, возвещающих Аврааму о рождении Исаака, и ряд непредставленных эскизов по теме. «Средником» композиции «Рождество Христа» оказываются пастухи, славящие Младенца («Славословие пастухов»). Словно в едином динамичном танце жизни пастухи плывут по улочкам Вифлеема, славя Бога и мистико-хореографически воздевая руки горе. Смежный эскиз «Явление ангела, возвещающего пастухам о рождении Христа» изображает ширококрылого огненного ангела, поразившего мистическим откровением пастухов. Сердцем композиции «Благовестие о зачатии Мессии» оказываются два образа «Сон Иосифа» и «Благовещение». Их доминантой предстает все тот же ширококрылый курчавый ангел и сферически мерцающий свет, в который погружены Иосиф и Мария. Перед нами чудо в его высшем художественном выражении. Сделав два варианта эскиза Марии с архангелом Гавриилом, Иванов предпочитает ему в композиции тот, в котором сам как художник отходит дальше от привычных классических идеалов – в самобытность, а потому образ этот получается выразительнее. В исполненных мистики ангелах Иванова, веянии постороннего в его живописи уже даны как обещание будущие Васнецов и Врубель.
Выставка примечательна тем, что расположена в непосредственной близости к основному залу, посвящённому творчеству Александра Иванова, позволяя зрителю обогатить впечатление от известных полотен поэтическим вдохновением «библейских эскизов» и, возможно, открыть художника заново.
