Внутреннее христианское устроение Пушкина, равно как и его христианское восприятие мира – теперь, после истечения почти двухсот лет после его преждевременной кончины - общеизвестны. Едва ли не более всего они сказались в сказках, в которых его мировосприятие с максимальной полнотой сблизилось с народным. Само время написания сказок – это пора его духовной зрелости и расцвета его творчества, высшая степень приближения Пушкина к русскому народу, соединения себя с ним. Даже в «Сказке о попе и его работнике», которая вызывает ребяческое, торжествующее и вроде бы даже обоснованное чувство злорадства у атеистов, сюжет определяет не обличение духовенства, но прославление проворства, ловкости и находчивости русского мужика.
Что касаемо остальных сказок, то их смысл куда объёмней, а замысел куда как более далеко идущий. Прежде всего – в области языка (впрочем, и по поводу сказки о попе, написанной раешником, можно сказать то же самое). Трудно найти даже у самого Пушкина более русские стихи, нежели в начале «Сказки о мёртвой царевне и семи богатырях»:
Царь с царицею простился,
В путь-дорогу снарядился,
И царица у окна
Села ждать его одна.
Ждет-пождет с утра до ночи,
Смотрит в поле, инда очи
Разболелись глядючи
С белой зори до ночи;
Не видать милого друга!
Только видит: вьется вьюга,
Снег валится на поля,
Вся белешенька земля.
Царевна из этой сказки целиком открыта людям, во всем схожих с ней – отсюда и чувство соборности, жизнь в ничем не нарушаемом чувстве любви, внутреннего мира, согласия. Ее сосуществование с богатырями – образец человеческого братства. Токи доброты, исходящие от царевны, действуют не только на людей, с которыми сводит ее промысел (даже чернавка, которая втайне к ней привязана, подвержена им), но и на животных: «Ей навстречу пес, залая, /Прибежал и смолк, играя».
Царевне противопоставлена царица, которая «горда, ломлива, своенравна и ревнива», сосредоточенная на самом себе и своем отображении в зеркале: «с ним одна она была, добродушна, весела». Кажется, вся жизнь её проходит в глядении в зеркало, спрашивании у него «кто на свете всех милее, всех румяней и белее» и всецело зависит от его ответа. Поэтому вследствие окончательной её порчи после отравления падчерицы ради единоличного утверждения в собственной красоте, так печально она заканчивает: одержимость собственной внешностью и полное игнорирование внутреннего строя души приводит её к смерти.
Так же в «Сказке о царе Салтане» поплатятся сестры царицы, воспользовавшиеся слабостью доверившегося им царя и вытеснившие за пределы своего мира ненавистную им царицу и ее сына посредством клеветы. Невиновные царица с царевичем заключаются в бочку и предаются на волю промыслительного моря, их путешествие знаменуется чудесным спасением как у христиан первых веков, в житиях которых такой мотив встречается нередко. Затем они высаживаются на чудесном острове, омываемого со всех сторон водой и защищенного эфирным покровом сверху – явным аналогом рая.
Время в «Салтане» – не линейное, но повторяемое, вроде бы вертящееся на какой-то скрытой, но явно промыслительной оси. Пушкин подчеркивает это почти дословно повторяющимися речевыми блоками, из которых, собственно, состоит вся часть, связанная с полётами Гвидона к отцу и путешествиями по морю купцов, сообщающим Салтану о волшебном острове посреди окияна. Кажется, в пространстве сказки происходят одни и те же события, отличающимися разве что деталями: Гвидон последовательно превращается в комара, в муху, в шмеля, но маршрут его неизменен и повторяем, так же, как повторяемы его действия во дворце Салтана.
Иное время в «Мёртвой царевне и семи богатырях», ход которого вначале обозначен последовательностью бытовых реалий. Затем греющая сердце бытовая часть после погребения тела царевны в глубине недоступной никому пещеры в хрустальном гробе заканчивается, но Пушкин каким-то таинственным образом даёт нам понять, что душа её жива, она только находится в необычным симбиозе между этим светом и тем, а затем переносится в существующий параллельно быту космос с действующими внутри него энергиями, посылаемыми Богом в мир и ему же подчиняющимися, как Ветер, например, о котором говориться: «Не подвластен никому, Только Богу одному», а иногда, как Солнце, выступающие даже Его заместителями. Само погребение происходит необычным образом – так, что мы воспринимаем его детали как предпосылку к последующему воскрешению. Время перестаёт двигаться – и не только в пещере, но и во внешнем мире, который растворяется в космосе. Всё как будто замерло в ожидании человека, чьей любовью должен быть разрушен прозрачный хрустальный гроб. Сам космос отзывается на зов человека и отвечает сочувствующими ему голосами.
В обеих сказках – и о мёртвой царевне, и о царе Салтане весьма трогательны детали, отсылающие к сказочно преображённым реалиям русской жизни: подслушивающий царь, стоящий «позадь забора», белочка, которая «с присвисточкой поет / При честном при всем народе: / «Во саду ли, в огороде». Важно, что злоключения героев инициируются отъездом удерживающего в равновесии мир царя, все злодейства совершаются уже во время его отсутствия: в сказке о Салтане царь временно пребывает, так сказать, в служебной командировке, в «Мёртвой царевне» - в какой-то момент вовсе исчезает из сюжета, чтобы уже больше не появится – вполне возможно, что по воле злой жены.
Тема устранившегося от дел царя становиться главной в «Сказке о золотом петушке», где не желающий озабочиваться преуспеванием государства и избегающий ответственности за него царь получает от волхва звездочёта заместителя в лице золотого петушка, взявшего на себя обязанность наблюдение за границами и одновременно убаюкивающего и утверждающего царя в его беспечном состоянии криком «царствуй, лежа на боку», а поводом для падения государства становится сладострастие престарелого царя, увлекшегося соблазнительной шемаханской царицей, из-за которой до этого погибли оба его сына.
С наибольшей полнотой христианская интуиция Пушкина сказалась в «Сказке о рыбаке и рыбке». Среди множества весьма глубоких смысловых посылов этого лаконичного текста выделим хотя бы такой, самый напрашивающийся: старик – это христианская душа, состоящая в постоянном и уважительном общении с Богом, заместителем Которого выступает живущая в глубине тайных и недоступных человечеству стихий золотая рыбка. Отсюда - крайне трепетные в отношение к ней действия старика:
Отпустил он рыбку золотую
И сказал ей ласковое слово:
«Бог с тобою, золотая рыбка!
Твоего мне откупа не надо;
Ступай себе в синее море,
Гуляй там себе на просторе».
Действия эти естественны и в реальном, и в символическом плане: старик рыбак, он промышляет ловом рыбы, которая у древних христиан считалась символом Христа. Посему: «не посмел я взять с нее выкуп», говорит боголюбивый старик алчной старухе, которая воплощает в своём лице мир, не знающей в своих требованиях ни чувства меры, ни каких либо ограничений и требующей от Бога невозможных и неполезных для себя вещей, пробуя использовать для своих просьб праведников в качестве посредников. Просьбы старухи идут по восходящей, и в какой-то момент перерастают в требования. Вначале она просит о действительно необходимых для человека вещах – о новом корыте взамен пришедшему в негодность старому, о хорошем доме взамен ветхому. Но старуха, увеличивая требования, о пользе своих просьб имеет весьма смутное представление и в придачу ничего не желает отдавать взамен – даже поклона, которым всякий раз сопровождает свои просьбы старик – ибо что он еще может предложить рыбке, кроме отдаваемой ей чести.
Море – знак волнуемого страстями мира, житейское море, о котором поётся в погребальном каноне, читаемом при кончине монахов. Отсюда – различные его состояния от легкого волнения до бури – в противовес постоянно пребывающему в спокойствии морю из «Сказки о царе Салтане», выступающему в качестве окрестности, предваряющей райскую жизнь. Старик же всякий раз приносит Богу, отношения с Которым установлены раз и навсегда, помимо причитающегося Ему поклона, свою смиренную душу.
Слова золотой рыбки «иди себе с Богом» после каждой просьбы старика и обещание исполнения его просьб – именно его, а не старухи - это ещё и благословение на очередную степень подвига смирения, ему свойственного: старик возмущается всего один раз на совсем уж несуразную претензию старухи, возжелавшей стать царицей. Золотая рыбка, конечно, в прямом смысле не символ Бога, но она своеобразный Его заместитель, в подражание Творцу терпящий прихоти старухи и исполняющий её просьбы, передаваемые через старика исключительно ради смирения последнего - и совершенно так, как из любви к людям и ради их исправления до поры терпит и исполняет подобные прихоти Творец рода человеческого.
Во всех сказках - многократное упоминание о Божьей милости, почти каждое действие героев сопровождается молитвами и испрошением Божьего благословения. И все они ознаменованы христианской символикой. Ровно тридцать три и три года живут в своей ветхой землянке старик со старухой. Семь торговых городов предназначено в приданное мёртвой царевне. Случайны ли эти сакральные числа? Добавим сюда и ещё один сакральный ряд в том же роде, а именно семеро богатырей в мёртвой царевне и тридцать три богатыря в Салтане. После тридневного поста царицы и Гвидона («не тужи, что за меня/Есть не будешь ты три дня», говорит Гвидону Лебедь) на острове за ночь воздвигается город, где «за белыми стенами /Блещут маковки церквей / И святых монастырей», в которых «хор церковный Бога славит». Это – не что иное, как воплощённый образ русского рая со счастливыми и благословляемыми Богом для счастливой жизни людьми:
Князь ей в ноги, умоляя:
„Государыня родная!
Выбрал я жену себе,
Дочь послушную тебе.
Просим оба разрешенья,
Твоего благословенья:
Ты детей благослови
Жить в совете и любви“.
Над главою их покорной
Мать с иконой чудотворной
Слёзы льёт и говорит:
„Бог вас, дети, наградит“.
Князь не долго собирался,
На царевне обвенчался;
Стали жить да поживать
Да приплода поджидать.
Близкими действиями отмечен сюжет «Мёртвой царевны»: «Королевич Елисей /Помолясь усердно Богу/ Отправляется в дорогу»; царевна, попав в избушку, первым делом «засветила Богу свечку», братья «с молитвою святой «…»хоронить ее хотели». Да и может ли быть иначе, если все происходящее подсвечено светом русского благочестия.
Отметим, кстати, что на раннем периоде пушкинского творчества в поэме «Руслан и Людмила», начало которой тоже отмечено мощным влиянием со стороны русской старины, дальнейший её сюжет подобными обращениями к религиозным реалиям времени Киевской Руси, где вроде бы происходит действие, всё же не отличается.
