Лаврентьев Максим. Избранное. Книга стихов. — Москва : Романов, 2025. — 356 с.
Когда современник сетует на то, что поэзия нынче не в моде, хочется спросить: "А кого читать?" Каллиопа, Эвтерпа и Эрато плачут в три ручья и три голоса, но сделать ничего не могут. Успокаивает их единственный из литераторов — Максим Лаврентьев — последний русский поэт. Я всегда знал, что Макс — фигура в русской литературе неординарная, но, прочитав его новый сборник стихов, всё равно испытал эстетический шок — swing of delight, как сказал бы Карлос Сантана.
Сейчас полно версификаторов, которые обращаются к властям, к читателям, к боевым товарищам, к родине и ширнармассам по-свойски, полагаясь на общность прошлого и единство языка донора и реципиента, но для поэзии просто личного — даже героического — опыта мало: она оперирует словом и рифмой и, если настоящая, говорит с Богом. Трудно, если в целом возможно, найти сегодня поэта, который обращается к вечности на вечном русском языке. В стихах Максима Лаврентьева нет ничего от советской поэзии — впрочем, от антисоветской тоже нет: поэт живёт тем настоящим, которое — часть прошлого. Если говорить о каких-то истоках поэтики Лаврентьева, то нужно сосредоточиться на эстетике Серебряного века. Безусловно, ближайшим по духу Лаврентьеву будет Иннокентий Анненский, но ироничный Игорь-Северянин тоже не останется в стороне. Даже парадоксальный симбиоз Николая Гумилёва и Михаила Кузмина окрасит особыми тонами его поэзию.
В пышном и ярком сиянии Вечной Российской империи поэт Максим Лаврентьев предстаёт перед читателем не просто и даже не близко турбо-версией Николая Агнивцева, автора "Блистательного Санкт-Петербурга", а поэтом гораздо большей глубины при некотором внешнем сходстве стихотворных тем и подходов. Да и о Санкт-Петербурге у Максима Игоревича есть ряд стихов, менее восторженных и более ироничных, чем у Николая Агнивцева, но отражающих некоторые принципиальные противоречия личностей Серебряного века, к чему я вернусь позже. А сейчас…
Атанор загружен. Мы открываем томик Лаврентьева или слушаем его стихи в авторском исполнении — и через пару часов понимаем, что нам дали именно то, что обещали: и философский камень алхимии, и созданное с его помощью золото в одном флаконе. Это трудное дело: возникнет лишь малый ущерб эстетического чутья у беллетриста — и пафос его "беллес-летрес" становится смешным и постыдным: он глаза вверх, а ему в ответ лишь насмешка. Господь — литературный критик с безупречным чувством прекрасного.
Удержать пафос без соскальзывания в пошлость — вообще штука нелёгкая, но именно эта стойкость вкуса отличает истинного поэта от ситуативного рифмоплёта. Сейчас нет ни одного, кроме Максима Лаврентьева, поэта, который с достоинством держал бы за руку Вечность, не погружаясь в архаику с головой: Максим Игоревич — поэт современный; как авиетки у Северянина, живут в стихах Лаврентьева и нейронные сети, и текстовые процессоры, и прочие вещи дурного вкуса, но — в отличие от Игоря Васильевича Лотарёва — Лаврентьев не придаёт им метафизического значения, они суть — и всё. Присутствие этих вещей в стихах нашего современника придаёт миру техники ту утончённую и плотную элегантность, о которой в своём "Дневнике вора" писал Жан Жене. Спокойствие, стоический героизм, поиск ритмики и рифмы в хаосе обыденной действительности — вот основы совершенства стихов Максима Лаврентьева, который ищет рифмы не для строки, но для события, слово — не для читателя, но для Бога, а уж люди-рифмы находят Лаврентьева сами.
"Поэт расплавленной Вечности" — самое точное, что я могу подобрать для характеристики Максима Лаврентьева, создающего свои строки ex nihilo в актуальном контексте.
Однако орудием главного калибра в его поэзии является вовсе не присутствие возвышенных тем: ярости, агрессии, личной молитвы или путешествия, а отсутствие пубертатных песен — Лаврентьев не пишет стихов о любви. Да и свою гражданскую позицию выражает он косвенно, предпочитая не говорить о том, что не испытано на себе. И здесь самое время вернуться к Агнивцеву и чуть-чуть — к Гумилёву.
Сейчас трудно вспомнить, но то ли Марк Вишняк, то ли Роман Гуль (скорее, первый, но мог и второй) в одном из толстых журналов русского зарубежья припомнили в статье об Агнивцеве стихотворение "Пора" последнего, написанное в 1914 году:
Поэты, встаньте в общем кличе, —
Довольно петь о Беатриче!
— Уже в полях свистит картечь
И реют ядра!..
— О, поэты,
Пора — жеманные сонеты —
Перековать на звонкий меч!
— Пока оружия не сложит —
Раздутый спесью швабский гном —
Пусть каждый бьётся тем, чем может:
Солдат — штыком, поэт — пером…
Не в обиду Агнивцеву критик заявил в том смысле, что это всё "бла-бла-бла", а настоящий поэт, если и пишет о войне, то так:
Как собака на цепи тяжёлой,
Тявкает за лесом пулемёт,
И жужжат шрапнели, словно пчёлы,
Собирая ярко-красный мёд.
Такой поэт сразу заявляет о битве как о нелёгком и — подобном пчелиному — монотонном труде, поскольку участвовал в этой работе лично, предпочтя воевать штыком, а не скрываться от ратной повинности за необходимостью сражаться с супостатом пером. Это был Николай Гумилёв, поэт прямого действия, прямого чувства и прямого стиля как в жизни, так и в изящной словесности. Так вот, второе "не" Лаврентьева — молчать о том, чего не пережил лично. Он далёк от Z-спекуляций, чей аналог можно усмотреть у Агнивцева, зато близок мудрой сдержанности Гумилёва.
Лаврентьев… книги последнего поэта Руси просто необходимо читать и хранить в домашних библиотеках на самой красивой полке самого красивого шкапа. В них каждый найдёт для себя утешение: подобно творцам Серебряного века, Максим много пишет эссе и критики; его интересы подобны интересам беллетристов Возрождения и — вы только посмотрите! — он размышляет о красивых интерьерах ("Дизайн в пространстве культуры") и природе самой красоты; о литературе и смерти ("Мастер и Маргарита мертвы"); о молитве, причём его мирское поэтическое переложение псалмов Давида не предполагает заменить Псалтирь. В этом есть скромность, чуждая, например, Андрею Белому, Вячеславу Иванову или Дмитрию Мережковскому, но тоже имевшая место (см., например: Иннокентий Анненский, о котором Зинаида Гиппиус сказала, что в его стихах содержится вся поэзия Серебряного века).
В моей библиотеке несколько книг Максима занимают почётное место, особенно та часть "Лаврентьевской летописи", которая долгое время считалась утерянной при переездах. Это — "Видения земли" — один из ранних сборников; он имеет дарственную надпись, но ценен не этим, а исключительно тем, что позволил мне много лет назад познакомиться с творчеством прекрасного поэта. С тех пор моя оценка таланта Максима Лаврентьева лишь повышалась. Поэтому я не цитирую его стихи, а просто предлагаю почитать самим.


