В заключение нашего небольшого очерка о разрушителях европейской цивилизации взглянем на еще одну сплоченную группу, которая действовала в США в канун молодежной революции шестидесятых и направляла революционное движение американской молодежи путем культурного менторства. Культурное менторство — это очень важно. Молодёжь нуждается в «направляющих», нуждается в тех, кто будет говорить ей, что следует читать и слушать, что на самом деле «круто» и модно, а что — «полный отстой». Как мы уже хорошо помним, в теории Грамши (прежде социальной революции необходимо захватить царства культуры) именно культурное менторство занимает место главного «комиссариата» будущей революции.
6. Городской Хогвард Нью-Йорка
Городской Колледж Нью-Йорка (City College, ССNY) — легендарное во многом учебное заведение. В своё время за высокий поступательный ценз (учится здесь могли лишь по-настоящему одаренные юноши) и бесплатное образование его называли «Гарвардом пролетариата» или даже «еврейским Гарвардом», поскольку в нём училось множество детей еврейских эмигрантов. Отчасти в шутку, отчасти всерьёз мы назвали его «Хогвардом» по понятной причине: City College с самого своего зарождения получил известное направление, обратившись в заведение, которое пестовало еврейскую интеллигенцию, призванную заменить белую интеллигенцию США. И в немалой мере именно обучающиеся здесь «волшебники» взорвали в конце концов консервативную Америку, как мы её знали. Голливуд очень любит подобные параллели и часто играет на понятном для посвященных. Так что я почти уверен, что под Хогвартсом продюсеры и сценаристы имели в виду именно этот «еврейский Гарвард».
В 1898-99 гг. в этом ведущем социальном учреждении Нью-Йорка были учреждены два учебных братства – христианское (Delta Sigma Phi) и еврейское Zeta Beta Tau (ΖΒΤ) (Слизерин и Гриффиндор, соответственно). При этом христианское скоро захирело, зато еврейское (ΖΒΤ) бурно расцвело.
Аббривиатура ΖΒΤ расшифровывается как «Zion Bemishpat Tipadeh», т.е. Сион будет искуплен судом правды. Эта фраза из Исайи (1:27), полностью звучит так (в синоидальном переводе): «Сион спасется правосудием, и обратившиеся сыны его правдою; всем же отступникам и грешникам – погибель, и оставившие Господа истребятся»).
Основателем ΖΒΤ стал Ричард Дж. Х. Готтейл (1862–1936), преподаватель языков в Колумбийском университете, президент американской Федерации сионистов (1898-1904). В 1898-м Готтейл был приглашён на Второй сионистский Конгресс в Базеле (28–31 августа 1898 г.), где Теодор Герцль и Макс Нордау, очевидно, и сделали ему предложение. В конце того же года (29 декабря 1898) студенческое братство ZBT было основано.
Братство задумывалось как сионистское сообщество университетов Нью-Йорка. Однако, к 1920-м гг. Сити-колледж (к этому времени здесь обучалось уже от 80% до 90% еврейских студентов – прежде всего детей восточно-европейских эмигрантов) обратился в настоящий боевой центр левого радикализма, что и не удивительно.
В начале двадцатого века Америка испытала настоящий наплыв эмигрантов из Восточной Европы, в основном из России и Польши. Ещё в 1880 году в Америке насчитывалось не более 250 000 евреев (0,5% населения), через 20 лет их было уже 1,5 миллиона (1,9 %), а согласно переписи 1918 года их число достигло 3 миллионов (2,9 %).
Это было настоящее революционное нашествие! Восточные евреи несли с собой не столько сионистские, сколько коммунистические убеждения. В конце Первой мировой евреи составляли уже 20% студентов Гарварда и около 40% студентов Колумбийского университета. Но главной кузницей кадров стал именно ССNY.
Профессор истории Калифорнийского университета Юрий Слёзкин пишет в своей книге «Еврейский век» (в русском переводе «Эра Меркурия. Евреи в современном мире»):
«Самое замечательное в довоенной истории еврейских студентов в Советском Союзе и в Соединенных Штатах состояло в том, что, в то время как советские вузы выращивали коммунистов, американские тоже выращивали коммунистов… В пропорциональном отношении евреи были гораздо большими марксистами, чем мировой пролетариат, потому что они были гораздо больше похожи на Маркса. К Америке это относится вдвойне, потому что Америка была землей обетованной для homines rationalistici artificiales, страной химерической национальности без культа Гёте-Шиллера и без мессианской интеллигенции, которые могли бы заменить утраченное еврейство… Большинство «нью-йоркских интеллектуалов» 1930-х годов были детьми еврейских иммигрантов из России. Они не были современными интеллектуалами, занятыми в «производстве культуры», — они были заокеанским филиалом русской интеллигенции, истинно верующими в храме вечной юности, жрецами пролетарской политики — обитателями «островков свободы» в империи зла, которая, по словам одного выпускника Городского колледжа, «оказалась так же глуха к марксистскому анализу, как другие земли, в другие времена, были глухи к громоподобным проповедям Исайи».
По воспоминаниям Исаака Розенфельда о жизни в Чикагском университете в 1930-е годы: «Политические интересы окрашивали все аспекты студенческой жизни. Главный фронт пролегал между сталинистами (преобладавшими в Союзе американских студентов) и троцкистами (действовавшими через местное отделение Молодежной социалистической лиги). Две эти марксистские группы вместе с их сочувствующими и единомышленниками говорили друг о друге с ожесточением, но никогда друг с другом не разговаривали, избегая любых контактов, если не считать враждебных выкриков — а иногда и толчков — на чужих митингах. Политика была повсюду: мы ее, так сказать, ели и пили... Любовные связи, браки, разводы, не говоря уже о дружбе, иногда только на политике и основывались... Политика была формой и содержанием... метафорой всего сущего»[1].
Та же картина наблюдалась во всех американских университетах, в которых обучались евреи. Но в наиболее гипертрофированной форме — именно в Сити-колледже. Сей магический «Хогвард» выпестовал немало будущих «волшебников» американской политики и культуры. Прежде всего, ведущих политиков-неоконов и их сводных братьев — «Нью-Йоркских интеллектуалов», знаменитой в своё время «семьи» культуртрегеров, критиков, журналистов, контролирующих культурное пространство Нью-Йорка и американских университетов 50-х гг.
Прежде всего, речь идёт о т.н. «нью-йоркской четверке» основателей «неоконсерватизма»: Ирвинге Кристоле, Даниеле Белле, Натане Глейзере и Ирвинге Хоу. Начинавшие как члены IV троцкистского интернационала, они сгруппировались и вызрели вокруг легендарного в 1930-50 гг. журнала Partisan Review (РR).
7. Партизанский отряд культуртрегеров
Основанный в 1934г. молодыми редакторами Уильямом Филипсом и Филиппом Равом, членами Компартии США журнал Partisan Review задумывался как молодёжный, художественный и литературный орган компартии, освещающий вопросы политики и литературы. Однако его редакторам удалось нечто большее: слить новые радикальные художественные формы и радикальную политику в некий новый модерный сплав. Упор делался на оценку культурных событий и критический комментарий (философско-политическая публицистика, литературная и кинокритика). Идея оказалась крайне удачной и сделала журнал по-настоящему культовым. Молодёжь всегда нуждается в менторах – но не официозных учителях, а «своих» (вспомним наши далекие аналоги: «Юность», «Ровесник» или более близкую перестроечную «Контркультуру»). Одним словом, журнал быстро стал своим в среде революционной молодёжи. «Это была существенная часть нашего образования, по большей части такого образования, которое предписывало, какие книги мы должны читать, какие музеи посещать, на какие концерты ходить и какие покупать грамзаписи, – писал позднее арт-критик «Нью-Йорк Таймс»* Хилтон Крамер, заключая: это образование «дало нам пропуск в современную культурную жизнь»[2].
Partisan Review пестовал левый радикализм студентов ССNY, а позднее – и прочих главных ВУЗов Америки. Ирвинг Кристол писал о «пугающем присутствии» PR среди своих друзей по колледжу. И это пугающее присутствие приносило плоды. С раннего утра до позднего вечера в университетском кафетерии (так наз. Alcove No.1) не прекращались жаркие дебаты между марксистами-сталинистами и троцкистами, предвосхищая споры «новых левых» 60-х. Это было единственное место в мире, вспоминал Ирвинг Хоу, где сталинисты и троцкисты могли вести между собой дебаты со всей возможной свободой и справедливостью.
Когда в 1936-м грянула революция в Испании, многие еврейские студенты ССNY ринулись на помощь республике. В Испании воевали и многие культурные герои послевоенных десятилетий, такие как Хемингуэй, Джордж Оруэлл (причём последний присоединился даже не к Интербригадам, а к ПОУМ (POUM, Partido Obrero de Unificación Marxista) — самым отмороженным испанским троцкистам. Результатом революционного порыва юных троцкистов стали сотни сожжённых испанских монастырей, тысячи убитых священников и монахинь. Однако, в это же самое время в среде американских левых зреет идеологический кризис. Побывав в Испании, они увидели, что Сталин воюет не только с Франко но и с самими троцкистами. В 1937-39 гг., напуганные имперским курсом сталинизма, ростом профашистских настроений в Европе, и особенно пактом Молотова-Риббентропа, американские троцкисты начинают отходить от левых идей. В еврейских головах зреют теперь иные идеи: локомотивом мировой революции должен стать не СССР, а США.
Именно в это время происходит переворот в головах Макса Шахтмана, Ирвинга Кристола и других, влиятельных в будущем, американских идеологов. И нельзя не видеть, что все ведущие идеологические тренды, движения современной демократии идут, в сущности, к той же цели, каждый — своими путями: неоконсеватизм — через захват политической власти; неолиберализм — через захват экономики и финансов; культурмарксизм — через культурное доминирование, а мондиализм — объединяя все эти дискурсы общим смыслом. По этому пути пошла и группа «Партизан ревю». Постепенно журнал отходит от троцкизма и марксизма, начинает поддерживать политику США (то есть, дрейфует прямо неоконсервативным курсом), место марксизма занимает фрейдизм, левый либерализм и философия Франкфуртской школы (уже в 1940-е для журнала начинает писать Ханна Арендт и др.). В начале 1950-х, оставаясь леволиберальным по духу, журнал начинает поддерживать американские ценности.
В это время «семья» нью-йоркских интеллектуалов становится крайне влиятельной. Обретя респектабельность, нью-йоркские интеллектуалы берут на себя роль менторов литературной и культурной жизни Нью-Йорка и Америки в целом. Именно эта команда критиков решала в 1940-50-е гг. – станете вы писателем в Америке или нет. Они давали вам «пропуск» в мир искусства в самом прямом и жёстком смысле этого слова.
Нью-Йоркских интеллектуалов часто называли семьей, вкладывая в это слово самый широкий диапазон коннотаций. Сама же семья «явно не обращала никакого внимания на посторонних для нее лиц... Быть принятым в семью… означало, что вы достаточно хороши, и что вы существуете как писатель и интеллектуал», достаточно откровенно писал позднее влиятельный неокон, редактор «Комминтэри» Норман Подгорец[3].
Такие авторы как Трумэн Капоте и Гор Видал также без особого стеснения клеймили семью «еврейской литературной мафией» и кликой, контролирующей «большую часть литературной сцены посредством влияния на квартальные издания и интеллектуальные журналы». Все эти издания, — говорил Капоте, — находятся под еврейским доминированием, и этот особый круг людей пользуется ими, чтобы создавать или уничтожать авторов, привлекая к ним внимание или замалчивая.
Кевин Макдональд в своём блестящем исследовании «Культура критики. Системный анализ еврейского участия в интеллектуальных и политических движениях ХХ столетия» перечисляет следующих участников этой сплочённой группы: Эллиот Коэн (редактор «Менора Джорнэл» и выпускающий редактор «Комминтэри»); Сидней Хук, Ханна Арендт (политическая философия, политическая и интеллектуальная журналистика); Уильям Филипс и Филип Рав (редакторы «Партизан ревью», литературная критика, интеллектуальная журналистика); Лайонель Триллинг, Дайана Триллинг, Лесли Фидлер, Альфред Казин и Сьюзан Сонтаг (литературная критика); Роберт Воршоу (кинокритика и критика культуры); Исаак Розенфельд, Дельмур Шварц, Поль Гудман, Сол Беллоу и Норман Майлер (художественная литература и поэзия, литературная критика); Мелвин Дж. Ласки, Норман Подгорец и Ирвинг Кристол (политическая журналистика); Натан Глайзер, Сеймур Мартин Липсет, Дэниэл Белл, Эдвард Шилз, Дэвид Райзман и Майкл Уолзер (социология); Лайонель Абель, Клемент Гринберг, Джордж Л.К.Моррис, Мейер Шапиро и Гарольд Розенберг (критика искусства).
К 50-м годам, нью-йоркские интеллектуалы полностью контролировали культурную жизнь не только Нью-Йорка, но и ведущих американских университетов, от Колумбийского на Восточном побережье до университета Беркли (родины хиппи) на Западном. Но если журнал «Партизан ревю» и нью-йоркские интеллектуалы формировали сознание студентов высших учебных заведений, то в средних — царили фрейдизм и боасианская антропология. «Нью-йоркские интеллектуалы установили связи с элитой университетов… тогда как психоанализ и боасианская антропология укрепились в средних учебных заведениях. Моральная и интеллектуальная элита, созданная этими движениями, доминировала интеллектуальный дискурс в решающий период после II мировой войны, вплоть до контркультурной революции 1960-х годов»[4].
Таким образом, описываемые нами движения и подготовили контркультурную революцию 60-х, создав и удобрив почву для восприятия американской молодежью либерально-радикальных культурных и политических взглядов. Какого рода были эти взгляды? В качестве примера приведём высказывание радикальной феминистки Сьюзен Зонтаг, на пике контркультурной революции писавшей в журнале «Партизан ревю»: «Правда в том, что Моцарт, Паскаль, Булева алгебра, Шекспир, парламент, храмы барокко, Ньютон, равноправие женщин, Кант, Маркс и балет Баланчина не искупают того, что эта цивилизация сделала с миром. Белая раса – опухоль человеческой истории»[5].
Это, в сущности, то же, что несколькими десятилетиями ранее говорил один из идеологов Франкфуртской школы Вилли Мунценберг: «Мы должны организовать интеллектуалов и использовать их так, чтобы сделать западную цивилизацию отталкивающей. Только после того, как они исказят все свои ценности и сделают жизнь невозможной, мы сможем установить диктатуру пролетариата». С течением времени, диктатуру пролетариата плавно сменили фрейдомарксизм и «диктатура политкорректности», мало что изменив по сути[6].
Реймонд Раен справедливо пишет: «Политическая корректность — это марксизм со всем тем, что он подразумевает: запрет на свободу выражения собственного мнения, контроль за мыслями, переворачивание традиционного общественного порядка и, в конечном счёте, тоталитарное государство.
Культурный марксизм, созданный Франкфуртской школой, это более страшное явление, чем старые, экономические теории марксизма («традиционный марксизм»), потерпевшие крах в России. По крайней мере, экономические марксисты не превозносят сексуальные извращения и не делают попыток воссоздать матриархат, как это делают представители Франкфуртской школы и её последователи»[7]
Контркультурную революцию 1960-х можно назвать своего рода передаточным звеном от «диктатуры пролетариата» к «диктатуре политкорректности». Первая открывает дорогу последней и делает её возможной.
Эпилог. Секс-революция от Троцкого до Вудстока
Начало секс-революции принято связывать с фестивалем в Вудстоке, транслировавшим идеологию хиппи (пресловутые секс, наркотики, рок-н-ролл) на весь мир. Но сам взрыв сексуального освобождения, снесший консервативные устои послевоенного мира Запада, зрел задолго до 1969-го. Джаз, битники, ритм-энд-блюз — каждый из этих феноменов, при мощной поддержке медиакорпораций, становился сокрушительным ударом по устоям традиционного общества. 1969-й лишь подорвал последние шлюзы, дабы мультикультурный хаос хлынул на улицы и в головы обывателя. До нас взрывная волна этого хаоса докатилась через двадцать лет, аккурат ко времени, когда подросли детишки, в тот год рождённые…
Впрочем, то, что сносить существующий миропорядок (в нашем случае — старый добрый консервативный мир) лучше всего путем освобождения сексуальной энергии — было известно задолго до 69-го. Империя, созданная Октавианом Августом пала в немалой степени из-за той же мультикультурности и сексуального декаданса, разложивших доселе морально стойкую воинскую цивилизацию Рима.
Реформация несла на своих крылах мощный заряд сексуальной энергии, выливавшейся в дикие вакханалии крестьянских бунтов и истеричные сектантские движения, замешанные на ветхозаветной дикости нравов и жестокости. Да и каждая последующая революция Нового времени выливалась в каждый раз новую фазу снятия сексуальных табу.
Идеи женской эмансипации и сексуальной свободы вытекали и из самой сути марксизма. В начале 1920-х их популяризировали в Советской России товарищи Коллонтай и Троцкий: теория «стакана воды», общество «долой стыд» (члены которого прославились голыми демонстрациями) и проч. инновации в этом духе обрели у рабочей молодёжи большевистской России громадную популярность. Тот же 1920 год принёс легализацию абортов, а 1922-й — упразднение уголовной статьи за гомосексуализм. Учреждённая в 1928 г. в Копенгагене «Всемирная лига сексуальных реформ» указывала тогда на СССР как на прогрессивный пример сексуального освобождения, которому должны следовать прочие страны.
Впрочем, к этому времени идеи секс-революции в СССР уже начинают сворачиваться: сталинский СССР быстро возвращается к традиционным нормам. Идею мировой революции сменяла здесь идея социалистического государства-крепости, способного смести старый мир не взрывом революции, но военным маршем.
Однако, разбуженная большевиками сексуальная революция захватывает сперва Будапешт (где идеи школьного секспросвета проповедует замнарком по культуре правительства Белы Куна Дьёрдь Лукач), а затем Веймарский Берлин, обращённый в 1920-е гг. в центр европейского декаданса…
Особую популярность обретают здесь идеи доктора Вильгельма Райха, создающего на стыке марксизма и фрейдизма собственную социальную теорию «освобождения». Свои идеи Райх отливает в книге «Сексуальная революция» (1934), прокладывающей пути молодёжным бунтарям шестидесятых. Райх исповедует именно то, что после молодежного взрыва становится леволиберальным мейнстримом: либерализация абортов и разводов; свободное отношение к браку, введение широкого секс-образования, и, наконец, максимально либеральное отношение к сексуальным девиациям.
В другой своей книге «Психология масс и фашизм» (1930-1933) Райх утверждает, что к фашизму ведёт подавление с детства сексуальной энергии, за которое ответственны христианская церковь и традиционная семья. С этого времени уничтожение авторитета христианской церкви, традиционной семьи и понятия нации (т.е. национальной культуры) становится для Райха и его последователей главным приоритетом.
Подобные же теории в то же самое время создают ведущие антропологи (Франц Боас), объявляющие национальные и культурные особенности несущественными, философы пост-структуралисты (Жак Деррида) и экзистенциалисты (Ж.П. Сартр), деконструирующие культурные коды христианской цивилизации, социологи «Франкфуртской школы», скрещивающие марксизм с фрейдизмом. Все это вполне можно назвать единой атакой на белую цивилизацию.
Но настоящим запалом секс-революции стал даже не Вудсток, а Стоунволл, с которого берёт начало история современных гей-парадов*.
В 1969-м году Америка все ещё, несмотря на взрывы молодёжных бунтов и рок-н-ролла, была крайне пуританской, консервативной страной. На гомосексуализм смотрели здесь как на тяжкий безнадежный порок, и, свобода свободой, не давали геям ровно никаких шансов. Всякий гомосексуальный акт считался в Америке уголовным преступлением. И хотя гейские клубы на Гринвич-Виллидж действовали и плодились, они находились под бдительным надзором полиции. Чтобы пресечь распространение подобных заведений, правительство Нью-Йорка даже издало закон, запрещающий продавать геям алкоголь, мгновенно отзывая лицензию у любого заведения, в котором последние были замечены. С другой стороны, все гейские клубы находились на содержании мафии, полиция же Нью-Йорка была коррумпирована, как и везде. На этом фоне и возник казус «Стоунволла».
28 июня 1969 г. в бар «Стоунволл-инн» в Гринвич-Виллидж, известный полиции как гейский притон, ворвался полицейский наряд. Однако обычная облава обрела неожиданный оборот. Вышвырнутые из бара геи не разбежались как обычно, но собрались в толпу, из которой в полицейских полетели бутылки, камни и «коктейли Молотова». Последнее сразу делает общепринятую версию о спонтанном характере стоунволлского бунта, мягко говоря, надуманной: «коктейли Молотова» не валяются просто так под ногами. Одним словом, обычный полицейский рейд перешел в организованные беспорядки, которые не утихли и в последующие дни.
Любопытно и то, что казус «Стоунволла» возник на волне «борьбы с перенаселением» — правительственных программ, щедро финансируемых семьей Рокфеллеров и другими важными банковскими домами Уолл-стрита, под неумолчные вопли ведущих газет о «росте населения США как главной национальной проблеме». А за три месяца до описываемых событий вице-президент Международной Федерации планирования семьи (МФПС) Фредерик Яффе заявил в официальном меморандуме, что одним из принципиальных путей снижения рождаемости является «поощрение роста гомосексуализма». Общее безумие не обошло даже консерватора Никсона, назвавшего в том же 1969-м в президентском обращении к Конгрессу рост населения «серьёзнейшей проблемой всего человечества» и призвавшего к неотложным действиям.
Действия не замедлили себя ждать. Так, при помощи «стоунволлских бунтов», слепленных по лекалам студенческих антивоенных волнений того же времени, американское гомосексуальное лобби, уже весьма к тому времени могущественное, перешло в открытое наступление. Сразу же за вспышкой «Стоунволла», гей-активисты оформились в «Гомосексуальный Фронт освобождения» (по аналогии с Вьетконговским «Национальным фронтом освобождения»), усиленный тяжёлой артиллерией вдруг ниоткуда и с немалым тиражом явившихся гейских газет «Come Out!» и «Gay Power!».
Ещё год назад практически незаметные, к 1970-му американские гей-сообщества насчитывали уже тысячи наименований. Уже в следующую годовщину бунтов в крупнейших городах Америки прошли первые гей-парады. А ещё через год перед ширящимся гомосексуальным движением пали Лондон, Париж, Стокгольм и Западный Берлин. Процесс принял лавинообразный и экстремистский характер. Гей-активисты буквально захватывали власть, как революционные матросы в 1917-м. Если снаружи действо это имело вид бесконечных перформансов и «шок-акций», вроде захвата съезда Американской психиатрической ассоциации в мае 1970 года в Лос-Анджелесе, то изнутри могущественное гей-лобби уничтожало своих врагов с помощью прямого шантажа, больших денег и влиятельных людей.
Подобная стратегия принесла успех.
В декабре 1973 года Американская психиатрическая ассоциация (АПА), уже безнадёжно захваченная к тому времени гомосексуальным лобби, единогласно проголосовала за исключение гомосексуализма из списка психических расстройств… Так, поддержанная деньгами влиятельных банкиров, богемой Голливуда и политическими институтами демократов, гей-революция громадным асфальтовым катком проутюжила обескураженное, ввергнутое в состояние ступора и хаоса американское общество…
Через 20 лет после Вудстока и Стоунволла, той же лихой кавалерийской атакой будет снесён СССР. А ещё через десять лет, в июне 1999-го, МВД США торжественно присвоит бывшему зданию гей-притона «Стоунвол инн» звание Национального исторического памятника. Возможно, мы доживём до того времени, когда этот памятник останется единственным национальным историческим памятником США.
Так свершаются революции.
Примечания:
1 Slezkine, Yuri. The Jewish Century. Princeton University Press, 2004 // Слёзкин, Ю. Эра Меркурия. Евреи в современном мире М, 2007
2 Kramer, H. Reflections on the history of Partisan Review. New Criterion 15(1), September. 1996
3 Podhoretz, N. Making It. New York: Random House., 1967
4 Там же
5 Susan Sontag, Partisan Review, Winter 1967, p. 57.
6 См. Раен, Реймонд. Истоки политкорректности // Raymond V. Raehn. The Historical Roots of “Political Correctness”.
7 Там же
**движение, признанное экстремистским и запрещённое в РФ
