«Прекрасный, удивительный, страшный».
Захар Прилепин о Михаиле Савицком
Та картина произвела фурор сразу после того, как была экспонирована. В ней изумительно сочетались контрасты – благость и тревога, жизнь и смерть, красное и чёрное. Само название звучало будто оксюморон – «Партизанская мадонна». При чём тут партизаны и - Богоматерь? Мир помнил Сикстинскую мадонну и мадонну Литту, а ещё сотни иных богородиц и вот им на смену пришла мадонна Партизанская - песнь о вечном и возвышенном материнстве, которое побеждает зло, боль и войну. Эту репродукцию часто помещали в иллюстрированных журналах, как образец женской красоты – наравне с улыбающейся Джокондой и бледными дамами Рогира ван дер Вейдена.
Мать-партизанка вовсе не обладает античной грацией – у неё обветренное лицо, тяжёлые ноги, могучие ступни и, тем не менее, она – прекрасна. Все знают «Партизанскую мадонну», однако, имя художника частенько забывается. Это – Михаил Савицкий, белорусский мастер, чья жизнь может служить примером героической стойкости.
«Наша память идет по лесной партизанской тропе / Не смогли зарасти эти тропы в народной судьбе», - пели когда-то «Песняры» о своей земле, орошённой кровью. «Молодость моя – Белоруссия / Песни партизан, cосны да туман…», - у этих мест трагическая судьба. В той же Европе охотно пишут и кричат об отдельных преступлениях нацизма – создаются книги и клепаются фильмы разной степени талантливости, но Хатынь им вообще не известна, да и Белоруссия для них – пустой звук. То, что сотворили захватчики с советским народом, не укладывается в голове – мы имеем дело с глубокой патологией души и разума.
Бесчеловечность – самое нейтральное определение фашизма. Киноработа Элема Климова «Или и смотри», повествующая о зверствах «цивилизованных пруссаков» в Белоруссии - наиболее страшный фильм о Второй Мировой войне. «Партизанская мадонна» — это бытие вопреки ужасу и отчаянию. У картины – светящийся и ясный фон, как взгляд из будущего, где не будет никаких бомбёжек и гитлеровских зондеркоманд.
В Государственной Третьяковской Галерее сейчас проходит выставка произведений Михаила Савицкого (1922 – 2010), и его партизанская Мадонна – точка сборки всей экспозиции. Он родился в деревне Звенячи, недалеко от Орши. Его отец слыл крепким да мастеровитым – он и плотничал, и ковал, и знал слесарное ремесло. Маленький Миша постоянно крутился в отцовой мастерской, и, если бы не природная страсть к рисованию, он стал бы знатным ремесленником. Первые опыты – рисунки в колхозной стенгазете, где приходилось изображать и стахановцев, и лодырей. 1930-е годы – в городах и сёлах активно внедрялась грамотность и не просто умение складывать буквы, но всесторонняя образованность. Михаил «проглатывал» всё, что находил в избе-читальне, включая русскую классику.
Юность Савицкого – недолгий миг радости, ибо началась война. Он был в числе тех, кто с декабря 1941-го и до конца июня следующего года защищал Севастополь. Высшие силы готовили ему чудовищное испытание - молодой воин прошёл через концлагеря Бухенвальд, Миттельбау-Дора и Дахау. Люди, выжившие в нацистских «фабриках смерти», по-разному справлялись с воспоминаниями – Савицкий не таил в себе горечь. Он создал серию картин, посвящённых концентрационному аду.
На выставке они представлены, поэтому зрителю не стоит рассчитывать на лёгкую прогулку по залам. Центральный образ – автопортрет самого автора – «Узник 32815». Он стоит на фоне ворот с коваными буквами Jedem das seine - «Каждому свое». Так гитлеровцы видели грядущее Европы – им предназначался Олимп, а большинству – рабство и унижения. И всё-таки измождённый, доведённый до крайности и лишённый имени, парень смотрит на нас гордо – его не сломили изощрённые пытки. Вот он – реальный сверхчеловек, не изменивший своей божественной сути.
Савицкий максимально демонизирует эсэсовцев, рисуя их тошнотворными бесами. На картине «Танец с факелами» изображена ритуальная пляска нацистов возле поджигаемых трупов. Безусловно, фашисты не устраивали никаких прыжков и, будучи рациональными палачами, лишь скрупулёзно записывали приход-расход, а потом спокойно жрали свиную рульку. Художник поднимается до символизма – он пишет не реальность, но летопись мученичества, подобно мастерам Возрождения. Для него узники – святые, терзаемые слугами дьявола.
На картине «Поющие коммунисты» мы видим сожжение на костре. Антично-ренессансная красота пленных воинов противопоставлена уродству «чёрных мундиров», точно вылезших из ночных кошмаров Франсиско Гойя. Небо – в сполохах, прорезающих темноту – свет всегда побеждает мглу, даже, если мгла наступает на горло.
В нескольких сюжетах прослеживается мотив распятия. «Голгофа XX века» - человек, подвешенный на решётку в одном из пыточных карцеров. «Поющие лошади» - истощённые узники везут трупы в крематорий. Почему – поющие? Надзиратели заставляли возчиков петь весёлые песни – оттого лица искажены до предела. А живодёры – смеются, ощущая себя хозяевами вселенной.
В работе «Проклятие» Михаил Савицкий запечатлел самоубийство, когда люди по своей воле бросались на колючую проволоку - через неё пропускался электрический ток, и смерть бывала практически мгновенной.
Цикл, посвящённый концлагерю, вызывает не страх и жалость, а беспримесный гнев, способный испепелять. К тому же, эти картины – огромны по размеру – это говорит о том, что автор подолгу проживал всё снова и снова. «Это возродилась и окрепла / В медном гуле праведная кровь / Это жертвы ожили из пепла / И восстали вновь, и восстали вновь!» - как пелось в «Бухенвальдском набате». Это надо помнить, чтобы оставаться людьми. И вот – миг освобождения.
В 1950-х Савицкий получил прекрасное художественное образование – сначала постигал искусства в Минском художественном училище, затем – в московской Суриковке. В Москве не остался, имея такую возможность – он был патриотом Белоруссии. Начало его самостоятельной творческой биографии совпало с Оттепелью и поисками нового стиля, не похожего на сталинское ампиро-барокко. Все заговорили об искренности и сугубой правде. Что характерно, к реализму так и не вернулись – актуальное течение было смесью постимпрессионизма, сезаннизма и «Бубнового валета». Были в моде Ренато Гуттузо и Рокуэлл Кент.
Стиль поименовали «суровым», хотя, картины могли быть и солнечно-яркими. На выставке – целый ряд полотен 1950-х – 1960-х годов. «На ярмарке», «С сенокоса», «Девушка с капустой» - повсюду радостные краски и колористическое буйство. Оранжевый, красный, жёлтый, зелёный – всё сливается в едином ритме. А вот «Хлебы» - действительно жёстко-шероховатая натура – крестьянки с грубыми лицами несут караваи. Всё лапидарно и строго, а коричневая гамма подчёркивает общий настрой.
Потрясающая вещь «Рита и Андрей» - художник изобразил свою супругу Маргариту Захаровну и единственного сына. Крупное тело женщины словно бы «обволакивает» ребёнка, защищая его от всех напастей. Материнство для Савицкого было напрямую связано с мадоннами - он воспринимал женское начало, как созидающее и творящее. На картине «Семья» - все трое, но разобщены и каждый сам по себе. Концепция «сурового» стиля – писать людей, погружённых в свои думы. Адептов этого направления иногда поругивали за воспевание индивидуализма, но мыслительный процесс – это всегда что-то личное.
В 1970-х – начале 1980-х годов мастер сосредоточивается на крупных циклах - на той же «бухенвальдской» серии. Появляются и вариации на тему «Партизанской мадонны». Среди экспонатов – так называемая «Минская мадонна», восходящая к рафаэлевым идеалам. Большинство работ этого десятилетия посвящено военному лихолетью – детям, вдовам, выжженной белорусской земле, исстрадавшемуся Полесью. Худые до прозрачности бабы, партизаны перед расстрелом, чёрные остовы спалённых деревень. Каждое полотно – окровавленная душа. Акцент – на очи. В них – средоточие мук и терпения. Победа – не лишь фанфары да флаги, но тяжелейший путь, где каждый шаг запечатлён. Именно тогда родилась песня: «Этот День Победы порохом пропах / Это праздник с сединою на висках / Это радость со слезами на глазах».
Во второй половине 1980-х у Михаила Савицкого возникла ещё одна фабула – катастрофа в Чернобыле. Явилась и «Чернобыльская мадонна» - женщина, у которой ангелы забирают младенца. Пугающую картину «Зрячий» можно принять за икону, если бы не человек с дозиметром на переднем плане. Фигуры в белых одеждах, напоминающих саваны, возносятся к Богу, а в верхней части полотна - текст из шестой главы Апокалипсиса: «…и сказано им, чтобы они успокоились». Из этой же серии работа «Плач о земле» - почва, изуродованная радиацией, не сможет плодоносить десятилетьями, а всё, что вырастет, будет убивать и калечить.
С конца 1980-х годов Савицкий всё чаще погружается в библейские сюжеты, вплетая их в повседневность. «Ностальгия» - персонаж стоит, отвернувшись от созерцателей - он обращён к своему родному селу и фигуре архангела, что парит в небесах. Мальчик, смотрящий вдаль и ввысь – автопортрет, изображающий юного Михаила. В те годы художник вовлёкся в перестроечную критику советской власти, но, справедливости ради – он, во-первых, никогда не состоял в КПСС, а, во-вторых, обличением занимались практически все деятели искусства. Главная и – почти единственная претензия Савицкого – декларируемое богоборчество Страны Советов.
В 1990-х он пишет иконы – тому пример Богородица, представленная в экспозиции. Это уже не аллегория, не партизанская или чернобыльская мадонна, а канонический образ. Прекрасна вещь «Чудо о хлебах» - когда Иисус накормил целую толпу. Вместе с тем, большая часть работ 1990-х смотрится куда как слабее, нежели те, что были созданы в безбожном СССР. «Куст роз» - прелюбопытная задумка, связанная с идеей сада, но исполнение скучное и технически хилое – всё наляпано и набросано, а розы выглядят, как малопонятные комья и никак не цветы. Собственно, отыскать творца, для которого 1990-е годы стали бы эрой воспарения – сложно.
Так или иначе, художник всё равно остался советским человеком – с мадоннами, святыми, Евангелиями. «Савицкий дал советской эпохе - истинное её освещение: воистину трагическое, огромное, античной силы», - сказал о нём писатель Захар Прилепин. Этого достаточно, чтобы пребывать в нашей коллективной биографии, да и выставка в Третьяковке – тому подтверждение.
двойной клик - редактировать галерею
