Уважаемые коллеги! Благодарю всех за предоставленную возможность выслушать ваши мнения по заявленной проблеме, а тем более — выступить самому. Вряд ли моё выступление окажется для вас новым и оригинальным, но чем богаты, тем и рады.
Худо-бедно, но время всё равно идёт, и перед нами не просто прошла, а, можно сказать, уже повисла за нашими плечами хронологически, ни много ни мало, целая четверть XXI столетия, но, надо сказать, за всё это время в русской поэзии, да и не только поэзии это касается — вообще в литературе, весьма затруднительно указать на какое-либо Явление с большой буквы. Так сказать, «по гамбургскому счёту».
Конкретно в поэзии — уж такова она по природе своей как одно из высших человеческих проявлений любви и творчества — обычно видно всё и сразу: хоть в силлабо-тонике, освящённой десятками имён отечественных классиков, хоть в верлибре, хоть где угодно ещё. Нет, из сделанного утверждения вовсе не следует, что наши современники, писавшие, пишущие и будущие писать стихи на русском языке, пока «идут мимо» той общности, что впоследствии — надеюсь, «пушкинского импульса» хватит не только на прошедшие двести с лишним лет, но и на более долгое время — станет именоваться «русской поэзией XXI века»: наоборот, в настоящее время, как представляется, этот вопрос остаётся всё ещё открытым. Не буду в этой связи даже пытаться жонглировать каким-то набором доступных здесь и сейчас поэтических имён и фамилий — отмечу лишь, что нынешняя (цитата) «ситуация поэтического плюрализма, которую одни склонны считать многоголосием и полилогом, а другие — нравственно-эстетическим хаосом» (С. Крылова, 2012) обусловлена целым рядом факторов как общего, так и особенного характера.
К числу первых, общих, стоит отнести, прежде всего, охватившую всё человечество трансформацию коммуникативного пространства или, по распространённому выражению, смену культурно-коммуникационных кодов — феномен, вызванный появлением, наряду со ставшей за века уже привычной и традиционной «галактикой Гутенберга», Интернета, а в последние годы — и искусственного интеллекта. Уже приходилось отмечать, что мы можем стать свидетелями утраты исключительно человеческого, антропного характера нашей цивилизации, и это ситуация, не имеющая аналогов, прецедентов в истории. Цитата: «Лирического героя заменяет нелирический языковой медиум» (И.Шайтанов, 2007). Так и не только до языкового, но и до цифрового медиума дело может дойти или уже доходит. И если «языковые модели» опираются на частотность синтаксических связей, не значит ли это, что поэзия дожна, напротив, опираться на их уникальность при семантической наполненности, этого поэтического кровотока?
К числу вторых, особенных, я бы отнёс сложный путь собственно нашего, российского общества. До 1991 года мы семьдесят лет официально строили социализм/коммунизм, потом тридцать лет нашей общей целью считалось любой ценой — «хоть тушкой, хоть чучелком» — вписаться в «цивилизованный мир», понимаемый прежде всего как «глобальный рынок», теперь же — что-то иное, до конца ещё не сформулированное, не определённое. Сейчас с этим, кстати, пытаются разобраться коллеги на параллельной секции этого критического форума «Критика и литература СВО: осмысление новой реальности». Но, разумеется, наличие всех этих векторов не могло пройти бесследно для русской поэзии и литературы в целом — нет, их инерция, их влияние во многом способствовали формированию отмечавшихся критиками свойств «мозаичности», «несводимости к единому знаменателю», «интертекстуальности», причём для каждого вектора эта инерция своя. Как итог, в современной российской поэзии (цитата): «Всего много, и кажется, что она сейчас так велика и обильна, как не была никогда» (С. Чупринин, 2015). Надеюсь, в этом определении: «Велика и обильна», — все присутствующие (как люди образованные и знающие отечественную историю) уловили присутствующую интертекстуальность?
Опять же, я здесь ничуть не намекаю на необходимость наведения в русской поэзии какого-либо «порядка» в духе незабвенного Скалозуба: «Я князь-Григорию и вам фельдфебеля в Вольтеры дам, Он в три шеренги вас построит, А пикнете, так мигом успокоит», — просто задаюсь вопросом: к чему или куда ведёт нынешнее «отсутствие поэтической доминанты», «общепризнанных авторитетов», приоритет «самореализации», «богатства творческих индивидуальностей», фактическая атомизация современной поэзии как следствие атомизации общества в целом?
Можно ли будет в новых условиях говорить о чьём-либо поэтическом творчестве — личном или же коллективном (здесь уже многое сказано о периоде с начала СВО как о «времени поэтических антологий, и самому пришлось приложить руку к одной из первых в этом ряду — «Русская весна. Антология поэзии», вышедшей в 2015 году) в качестве проявлений «духа народного», насколько могут соответствовать действительности подобные утверждения?
Поэтому, когда мы встречаемся с пропагандируемой трактовкой поэзии как просто увлекательной «игры в слова», с утверждениями типа: «В поэзии всё условно и все это знают», «Авторское «Я» в настоящее время расщепляется на десяток лирически правоправных субъектов», «Автор умер — да здравствует проект!» — как мне кажется, всё-таки нужно помнить, что пространство игры и пространство войны являются принципиально разными пространствами, и законы бытия в них существенно различаются между собой, а попытки выдать одно за другое — как минимум, лукавы. Поэзия всё-таки является родом воинского искусства, и не только в плане «Поэта во стане русских воинов», но куда масштабнее, вплоть до «Стана русских воинов в поэте». И когда критики рассуждают о «разнообразии поэтических стратегий» как отличительном свойстве современной русской поэзии, то, мне кажется, здесь необходимо уточнение: речь идёт о стратегиях войны или стратегиях игры? Причём войны бывают разные и игры тоже бывают разные, но это отдельная большая тема. Здесь позволю себе, надеюсь — к месту, одно личное воспоминание: в самом начале 90-х годов прошлого века, по дороге из Литинститута в общежитие на улице Добролюбова у меня с одним многообещающим тогда молодым поэтом и моим другом состоялся серьёзный разговор по необходимости «соблюдать правила игры», а также того, в какие игры в литературе вообще стоит играть, и стоит ли.
Поэтому, когда коллеги-критики формулируют применительно к современной поэзии тезисы вроде: «Все возможности высказывания исчерпаны», «Падение читательского интереса к поэзии», «Поэзия как необработанный фрагмент реальности», —или стремятся представить современную русскую поэзию как (цитата): «Постмодернистскую, выросшую на основе постмодернизма, но преодолевающую его…» (Е. Белова, 2008), — надо понимать, что такая их речь исходит прежде всего из понимания поэзии как игры, а не поэзии как войны. Мы-то, надеюсь, продолжим исходить из того, что наша поэзия — как раз весьма творчески и любовно обработанная реальность, что «нет большей любви, нежели положить живот свой за други своя», что поэзия русская растёт всё же на другой основе: Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Некрасова. Да даже «Слово о законе и благодати», «Слово о полку Игореве» здесь к месту, и оттуда тянутся корешки…
Как представляется, термин "современная русская поэзия" в идеале должен охватывать все поэтические произведения, которые продолжают не только писаться, но и читаться (в том числе и вслух) на русском языке, а критика поэзии... Опять же, в идеале мне представляется тоже некий образ живого дерева, где листья текущей критики растут на ветвях литературоведения, которые отходят от ствола эстетики, а в конечном счёте — от корней русской культуры, питающейся от почвы нашей народной жизни. Хочется, чтобы такое дерево как можно дольше зеленело и плодоносило, чтобы наши дети и внуки всегда могли любоваться им и отведать его поэтических плодов.
