«В эпоху ИИ американо-китайские отношения уже никогда не будут прежними».
Такой вывод делает Томас Л. Фридман в своем репортаже в The New York Times* (02. 11. 2026).
В Пекинском международном аэропорту теперь после приземления необходимо пропустить ручную кладь через сканер, прежде чем покинуть зал прилета. Однако, когда Фридман подошел к сканирующей ленте со своими сумками, то он увидел знак, с которым раньше никогда не сталкивался: любой пассажир, перевозящий дрон, должен вынуть его и задекларировать. Сотрудник службы безопасности Китая прямо указал на знак, чтобы убедиться, что у Фридмана в сумке нет дронов.
Эта вывеска была не единственной новинкой, которую журналист увидел в этой поездке. Это было лишь одно из многих. Регулярно посещая Китай с начала 1990-х годов, Фридман обнаружил, что эта поездка совершенно отличается от предыдущих по одной конкретной причине: это был его первый визит в Китай в эпоху расцвета ИИ.
Завершая девятидневное пребывание в стране и посетив Пекин и Сюнъань, а также китайские технологические центры в Ханчжоу, Нинбо и Шэньчжэне, Фридман пришел к совершенно ясному выводу, что эра ИИ уже меняет геополитические и геоэкономические отношения между Соединенными Штатами и Китаем таким образом, что фактически сближает две страны в геополитическом плане, одновременно усугубляя торговые разногласия.
Как так? Фридан предлагает вернутьсяся к тому знаку с изображением дрона в аэропорту Пекина. Что он нам говорит? Он говорит о том, что, хотя Соединенные Штаты и Китай по-прежнему являются экономическими и стратегическими соперниками, борющимися за преимущества, обе страны понимают, что в их союз двух сверхдержав вмешались посторонние злоумышленники.
Он говорит об агентах хаоса — мошенниках, наркоторговцах, торговцах людьми, о хакерах, которые только что украли криптовалюту на 6,3 миллиарда долларов у Binance. Он говорит о плохих людях и небольших группах, которые теперь могут вооружиться готовыми дронами или кибероружием на базе ИИ, чтобы в одиночку использовать разрушительную силу сверхдержавы. И он говорит, что еще важнее, как об американских, так и о китайских моделях ИИ, которые демонстрируют все большую способность выходить из-под контроля и становиться агентами массовых разрушений, поскольку они становятся все более саморегулирующимися, самосовершенствующимися и самосохраняющимися.
Обе страны только начинают бороться с необходимостью изменения мышления в своих взаимоотношениях — даже несмотря на то, что они продолжают рефлексивно занимать противоположные позиции в войнах от Газы до Украины и Ирана. Друг Фридмана, китайский блогер, откровенно сказал ему за ужином в Пекине: «У нас все еще есть реальные разногласия по таким вопросам, как Тайвань. Но иногда США и Китай уже не понимают, из-за чего они воюют, — сказал он. — Это просто привычка».
Что ж, это устаревшая привычка, от которой обеим странам необходимо избавиться, и как можно быстрее, в эпоху ИИ, когда глобальная стабильность будет все больше требовать взаимовыгодного сотрудничества между двумя мировыми сверхдержавами в области ИИ.
Безусловно, американское определение беспорядка часто отличается от китайского. Любая система регулирования, принятая Соединенными Штатами, должна защищать демократические ценности, свободу выражения мнений и мирные протесты. В Китае вряд ли что-либо из этого будет включено в его систему регулирования. Но между собственными интересами двух стран остается много общего, а именно предотвращение причинения ИИ насильственного вреда — инфраструктуре, отдельным лицам, странам и даже нашему виду. Именно такой беспорядок Вашингтон и Пекин должны прийти к согласию относительно необходимости контроля. Эти основные правила нужны как никогда, потому что следующие шаги в развитии ИИ связаны, в буквальном смысле, с ходьбой — то есть с роботами.
На выставке робототехники с ИИ в Пекине Фридман увидел демонстрацию, где китайский человекоподобный робот заменил свой собственный аккумуляторный блок, застрявший у него на спине. Это заняло всего пару минут. Наблюдая за этим маневром, журналист задумался: а что будет, если у него появится еще и автономный интеллект?
Хотя необходимость более тесного сотрудничества в борьбе с теми, кто пытается использовать их технологии ИИ в своих интересах, может со временем сблизить Пекин и Вашингтон в геополитическом плане, в геоэкономике, скорее всего, произойдет обратное.
Это происходит потому, что ИИ одновременно значительно расширяет возможности еще одного фактора: китайского производственного гиганта. По состоянию на 2024 год Китай уже произвел почти треть всех продаваемых в мире промышленных товаров. В ходе последней поездки, посетив некоторые из самых передовых китайских автомобильных и телекоммуникационных компаний, Фридман увидел, что ИИ еще больше повышает их эффективность и конкурентоспособность.
Это видно по торговой статистике. Торговый профицит Китая в 2025 году (превышение экспорта над импортом) составил ошеломляющие 1,19 триллиона долларов. Это на 20 процентов больше, чем годом ранее. В 2026 году ожидается, что он вырастет до 1,3 триллиона долларов — торговый дисбаланс, не соответствующий мировому экономическому объему, невиданный ни одной страной со времен окончания Второй мировой войны, когда Соединенные Штаты были единственной крупной индустриальной экономикой, оставшейся на плаву!
В то время как американские компании тратят миллиарды на инвестиции в передовые модели ИИ, настолько совершенные, что ставят в тупик лучших математиков, китайские компании сосредоточены на внедрении дешевых, «достаточно хороших», универсальных моделей ИИ, которые могут сделать их значительное лидерство в передовом производстве просто непревзойденным. Иными словами, Америка тратит огромные суммы на передовые модели ИИ, которые уже настолько мощны, что последние версии слишком опасны для выпуска. Китай же, напротив, начинает эру ИИ с настолько доминирующей базой передовых производственных мощностей, что может получить немедленную и широкую выгоду от своих более компактных, «достаточно хороших» моделей ИИ.
Если к этому добавить китайский «ковбойский капитализм» — множество компаний, яростно конкурирующих во всех секторах национальной экономики, — то темпы прогресса в некоторых отраслях становятся по-настоящему пугающими.
В Пекинском парке робототехники, где Фридман увидел робота, самостоятельно меняющего свой аккумулятор, другой экспонат произвел на меня еще большее впечатление.
Это были два человекоподобных робота, стоящих рядом. Они были созданы разными китайскими компаниями для участия в полумарафоне человекоподобных роботов в Пекине, в районе E-Town, на дистанции 21 километр (13,1 мили). Первый робот-бегун, на шее которого была золотая медаль на ленте, выиграл забег 2025 года за 2 часа 40 минут и 42 секунды. Второй робот-бегун, также с золотой лентой, выиграл тот же забег в апреле за 50 минут и 26 секунд, побив тогдашний мировой рекорд среди людей — 57 минут и 20 секунд, принадлежавший Якобу Киплимо.
За один год китайские достижения в области воплощенного ИИ позволили создать робота-марафонца, бегуна, который быстрее самого быстрого человека за всю историю наблюдений.
Еще полгода назад, если бы вы спросили практически любого эксперта по ИИ, соберутся ли когда-нибудь Китай и Америка вместе и согласуют набор руководящих принципов для контроля над их все более опасными моделями ИИ, вы бы получили ответ: «Ни за что, ни при каких обстоятельствах» — с особым акцентом на то, что Китай никогда на это не согласится.
На данный момент, Фридман считает, что Пекин, возможно, даже более заинтересован в обсуждении ограничений в области ИИ, чем президент Трамп, который в сентябре заявил в Организации Объединенных Наций, что Соединенные Штаты «отвергают любые попытки создать глобалистскую схему контроля» над ИИ — тему, которую он повторил после саммита с президентом Си Цзиньпином несколько дней спустя. Трамп миру: передовые американские модели ИИ лидируют, и я не буду их контролировать. Точка. Убирайтесь прочь.
На открытии Глобального форума по вопросам управления 2026 года в Сюнъане Фридман провел дискуссию с Ван И, министром иностранных дел Китая и членом Политбюро, и Джоном Торнтоном, сопредседателем совета попечителей Азиатского общества. Фридмана поразило четкое заявление Вана в поддержку многосторонних мер защиты ИИ.
Как сказал Ван: «Ведущие страны в области ИИ, Китай и Соединенные Штаты, обладают как возможностями, так и ответственностью за совместную эффективную разработку и управление ИИ, обеспечивая, чтобы его развитие оставалось под контролем человека и приносило пользу людям. Мы должны не только снижать риски, но и сотрудничать в совместном обсуждении глобально применимых правил и стандартов», чтобы гарантировать, что развитие ИИ останется под контролем человека и будет приносить пользу людям».
Конечно, Китай, как и Соединенные Штаты, разрабатывает инструменты ИИ для усовершенствования оружия, используемого в военных действиях за рубежом, и улучшения всех средств внутренней слежки для подавления инакомыслия внутри страны. Но Пекин также знает — как показывает табличка в аэропорту, запрещающая провоз дронов в багаже, — что ИИ — это палка о двух концах, и его могут использовать многие злоумышленники. Именно поэтому, когда вы говорите с представителями администрации США о том, что китайцы делают за кулисами, вы получите сложный ответ.
Эти чиновники не питают иллюзий относительно того, что Пекин хотел бы видеть больше ограничений для передовых американских моделей, поскольку Соединенные Штаты занимают лидирующие позиции. Но они также скажут вам, что китайские правоохранительные органы в последнее время стали гораздо более охотно сотрудничать со своими американскими коллегами в борьбе с киберпреступностью, мошенничеством и отмыванием денег — во всех этих областях ИИ быстро совершенствуется. Китайцы знают, что модели ИИ с открытым исходным кодом, распространяемые китайскими компаниями, проще адаптировать для разработчиков программного обеспечения, в том числе и для злоумышленников, к конкретным целевым приложениям, чем передовые модели Кремниевой долины.
В сентябре главный, глава Министерства государственной безопасности Китая Чэнь Исинь, написал в журнале «Китайское киберпространство», что новые технологии ИИ «напрямую угрожают» политической, институциональной и идеологической безопасности Китая. Чэнь добавил: «Различные враждебные силы и лица с корыстными мотивами злоупотребляют технологиями генеративного ИИ», чтобы создавать слухи, распространять дезинформацию и «разжигать конфронтационные настроения с минимальными затратами и в больших масштабах».
Правительство Чэня располагает крупнейшей в мире государственной системой видеонаблюдения с распознаванием лиц, способной выделить одного человека из огромной толпы — то, что называют «большие действуют как маленькие». Чэнь же говорил, что он также понимает, что ИИ — это технология двойного назначения, позволяющая малым действовать как большие. В этом суть огромных изменений в мировой геофизике — распространение дешевых высокоточных технологий, таких как дроны и инструменты кибервзлома, которые теперь усилены ИИ. Этим новым сверхсильным игроком может быть другая страна, отдельный иностранец или один из ваших собственных граждан. В любом случае, это новая большая проблема, требующая нового большого решения.
В конце октября правительство Китая опубликовало проект правил по ИИ, который предоставит правящей Коммунистической партии новые полномочия по отслеживанию или ограничению экспорта некоторых передовых китайских систем. Почему именно сейчас? Возможно, потому что, как сообщила газета The Times 14 октября, агенты ИИ, предположительно участвовавшие в тестах, проводимых китайским технологическим гигантом Tencent, вышли из-под контроля и попытались «обойти защиту от роботов на веб-сайтах», помимо прочих махинаций. Да, у китайцев те же проблемы с их крупнейшими моделями ИИ, что и у американцев.
Итак, Фридман рискнул предположить: в 2027 году Китай и Америка будут всерьез изучать возможности совместного управления моделями ИИ. Потому что, по мере того как передовые американские модели достигают стадии самообучения на 100% за счет рекурсивного самосовершенствования (без участия человека), и по мере того как китайские модели с открытыми весами, обучающиеся на основе моделей США путем дистилляции, укрепляются, можно предсказать, что 2027 год станет годом, когда обе страны в полной мере осознают, какие удивительные возможности открывает ИИ для человечества — и какую беспрецедентную угрозу он представляет для человечества.
Для Америки это сотрудничество будет непростым. Потому что, в отличие от правительства США, китайское правительство Си Цзиньпина обеспокоено не только тем, что ИИ расширяет возможности преступников внутри страны, но и политическими оппонентами. Управление этой сложностью — именно то, что отличает американо-китайские отношения в эпоху ИИ.
Учитывая все эти противоречивые факторы, Соединенным Штатам и Китаю, возможно, не удастся разработать общую систему мер контроля за ИИ в той мере, в какой это необходимо — по крайней мере, без «идеального шторма ИИ». То есть, масштабного события, вызванного ИИ, достаточно сильного, чтобы заставить обе страны сотрудничать в разработке эффективных мер контроля, но не настолько масштабного, чтобы привести к концу света.
Фридман предлагает посмотреть, как ИИ меняет экономические отношения между Китаем, Соединенными Штатами и остальным миром:
«Если бы Китай был человеком, у него была бы верхняя часть тела олимпийского тяжелоатлета — рельефные мышцы, символизирующие его ориентированную на экспорт развитую производственную экономику, — и нижняя часть тела олимпийского лыжника, который только что врезался в бугр, сломал ногу и теперь может только хромать на костыле. . .
Китай — экспортный гигант, а внутреннее потребление не имеет значения. К сожалению, правительство, вместо того чтобы вливать деньги в национальную экономику за счет улучшения пенсионных программ, удваивает субсидии для укрепления своего глобального лидерства в высокотехнологичном производстве — и говорит китайским потребителям, чтобы они смирились с этим».
Конечно, американские, европейские, японские и корейские производители также получают выгоду от усовершенствований в области ИИ. Проблема в том, что в Китае внедрено гораздо больше передовых производственных технологий, и поэтому он получит от этого огромную выгоду.
Когда Фридман посетил Китай до пандемии COVID-19, Xiaomi была компанией по производству смартфонов. Когда он вернулся в 2023 году, она также стала компанией по производству электромобилей. Она устанавливала четыре колеса на свои телефоны. Но на этом дело не остановилось. Когда в октябре 2026 года Фридман посетил ее почти полностью роботизированный автомобильный завод на окраине Пекина, то он обнаружил, что Xiaomi — это сверхсовременная компания по производству электромобилей, использующая ИИ. Разработанная Xiaomi «система моделирования характеристик многокомпонентных материалов» использует ИИ для быстрого определения оптимальной, по мнению компании, формулы сплава — из 10,16 миллионов вариантов — для создания того, что она назвала «идеальным сочетанием» прочности, упругости, стабильности и низкого углеродного следа для своих новейших кузовов автомобилей.
Трамп ненавидит электромобили. Чего он никогда не понимал, так это того, что высококонкурентная китайская индустрия электромобилей породила мощную, глубоко интегрированную цепочку поставок передовых технологий в области аккумуляторных батарей, робототехники, материаловедения и, теперь, ИИ. Сегодня любой китайский изобретатель или предприниматель, желающий производить абсолютно что угодно, может беспрепятственно использовать эту сверхэффективную, фундаментальную экосистему для внедрения инноваций лучше, быстрее и дешевле, чем большинство глобальных конкурентов. Раньше мировые производители говорили, что нужно быть в Китае, «чтобы продавать в Китай». Теперь они говорят, что нужно быть в Китае и иметь доступ к его цепочкам поставок, «чтобы продавать по всему миру».
Хотите сделать обувь с электрическими роликами и мигающими лампочками, которая будет воспроизводить китайский национальный гимн на левом ботинке и американский национальный гимн на правом? У кого-нибудь здесь найдётся все необходимые детали и инструменты, чтобы сделать это за 24 часа.
В Нинбо Фридман посетил завод по производству электромобилей Geely. Журналист наблюдал, как инженер использовал новейшую зарядную станцию компании, чтобы заправить автомобиль из новейшего люксового бренда электромобилей Geely с ИИ, Lynk & Co, более чем за восемь минут, заряда которого хватило бы примерно на 800 километров. Это не опечатка — это почти как заправить полный бак бензина. «В будущем мы намерены еще больше усовершенствовать его», — лаконично сказал инженер-демонстратор Geely.
В Шэньчжэне Фридман посетил сборочную линию Huawei Technologies по выпуску новейших смартфонов Mate 90. Чжа Цзюнь, руководитель отдела исследований и разработок Huawei, объяснил, что раньше на этой линии работало 86 человек в смену — в основном, проводилась ручная проверка, — а остальная часть персонала состояла из роботов. Недавно это число сократилось до девяти человек благодаря внедрению систем распознавания изображений с поддержкой ИИ.
Когда журналист спросил, какой центр обработки данных они используют для запуска систем ИИ, Чжа ответил: «Нам не нужен центр обработки данных. Huawei может получить все необходимые преимущества ИИ для подобных улучшений в производстве, используя наши собственные открытые, специализированные модели ИИ с менее чем миллиардом параметров». Речь идёт о моделях со схемотехникой размером с небольшой чемоданчик. (Параметры — это мера связей и весов, которые модель ИИ использует для обработки информации, и они используются в качестве общего показателя её сложности и способности к обучению.) Эти небольшие модели ИИ, добавил Чжа, «достаточно хороши», чтобы добиться значительных улучшений в производстве.
«Достаточно хороший» ИИ — такую фразу Фридман часто слышал на заводах во время этой поездки. Она описывает улучшения в бизнесе, достигаемые благодаря моделям ИИ, которые еще не достигли передового уровня.
«Китай и США выбирают разные направления в области ИИ», — объяснил Фридману за чашкой чая Рен Чжэнфэй, основатель и генеральный директор Huawei, в исследовательском кампусе Huawei в Шэньчжэне, одном из многочисленных технологических центров, где в компании работают около 110 000 исследователей, многие из которых — инженеры и ученые с учеными степенями. В Соединенных Штатах, по словам Рена, исследования в области ИИ сосредоточены на вопросе «что значит быть человеком в наши дни, каков смысл мира и Бога? В Китае же исследования в области ИИ носят более практический характер» и внедряются в крупных отраслях промышленности, таких как сталелитейная.
«Китай производит один миллиард тонн стали в год, — сказал Рен, — поэтому, если эта отрасль сможет добиться улучшения на 1 процент за счет использования ИИ для повышения эффективности смешивания различных химических веществ, используемых в каждой сталелитейной печи, дополнительная прибыль, получаемая от одной печи, превысит 10 миллионов юаней (1,5 миллиона долларов) в год». В прошлом Китай не был мировым лидером в медицине. С помощью ИИ Китай теперь может значительно ускорить свою способность «открывать и производить новые лекарства», быстро тестируя различные молекулярные комбинации.
В заключение он сказал: «Вот почему в США называем ИИ «ИИ Сократа», а наш подход — «ИИ Лу Бана»». Лу Бан был легендарным древнекитайским мастером-плотником и инженером.
Теперь еще об одном, все более важном фактор: редкоземельные элементы, которые в эпоху ИИ будут важнее, чем когда-либо, — не только для производства, но и для работы всех микросхем, используемых в каждом центре обработки данных.
Попутчиком Фридмана в этой поездке был Кит Брэдшер, у которого скоро выйдет книга «Гонка за редкоземельными элементами: почему Китай выигрывает борьбу за важнейшие мировые ресурсы». В книге прослеживается, как десятилетие за десятилетием Соединенные Штаты и Европа теряли свое первоначальное лидерство в борьбе с этими жизненно важными металлами, которые используются в автомобилях, дронах, ветряных турбинах, истребителях, смартфонах, ракетах, лазерах, чипах ИИ и практически во всех других высокотехнологичных изобретениях, которые только можно себе представить за последние 40 лет, включая большинство потребительской электроники.
В 1964 году Дэн Сяопин, впоследствии ставший верховным лидером Китая, посетил крупнейшее в мире месторождение редкоземельных элементов на севере Китая. В 1973 году он начал планировать развитие технологий добычи редкоземельных элементов в Китае, а к началу 1990-х годов предвидел геополитическую силу усиливающегося влияния Китая на рынок редкоземельных элементов, заявив: «На Ближнем Востоке есть нефть. В Китае есть редкоземельные элементы».
Соединенные Штаты и Европа только сейчас начинают перезапускать индустрию редкоземельных элементов — от добычи до производства магнитов — но, согласно книге Брэдшера, в которой предлагаются способы ускорения восстановления, им потребуется как минимум пять лет, а, вероятно, и десять, чтобы наверстать упущенное. Тем временем Пекин использует свой почти полный контроль над мировыми поставками важнейших редкоземельных элементов, чтобы заставить администрацию Трампа и Европейский союз неоднократно снижать тарифы и оказывать сильное давление на Японию, чтобы она не поддерживала Тайвань.
Если всё это сложить, то доминирование Китая в мировом производстве окажется невероятным. Йенс Эскелунд, глава Торгово-промышленной палаты Европейского союза в Китае, ссылаясь на информацию от членов палаты, сообщил, что 90 процентов мировых промышленных товаров перевозятся в контейнерах. По его словам, доля мирового контейнерного экспорта Китая выросла с 31,8 процента в 2019 году до 37,5 процента в 2025 году. «Средний показатель за последние три месяца составляет 40 процентов», — сказал он. Причина? По его словам, объем промышленного производства в Китае вырос на 5,3 процента за первые восемь месяцев 2026 года. (Между тем, как он отметил, внутренние розничные продажи в Китае в августе выросли всего на 0,4 процента в годовом исчислении).
В 2019 году Китай экспортировал в Европу около 2,5 контейнеров на каждый контейнер, отправленный в обратном направлении, сообщил Эскелунд. За первые восемь месяцев 2026 года это соотношение увеличилось до шести контейнеров, перемещающихся из Китая в Европу, на каждый контейнер, перемещающийся из Европы в Китай.
Вывод Фридмана:
«Единственный способ восстановить хоть какое-то равновесие в экономических отношениях между Китаем и Америкой (а также между Китаем и Европой) — это не умолять Пекин, а восстановить наше влияние: вновь серьезно отнестись к вопросам управления, производить конкурентоспособную продукцию, планировать на период после следующей недели и затем реализовывать эти планы».
