В тот день, 14 апреля 2026 года в Светлогорске, в сквере напротив Мемориального комплекса у братской могилы воинов Красной армии, где земля хранит тишину, состоялось церемония открытия бронзового бюста Герою Советского Союза майору Спиридону Кирилловичу Полищуку. Сюда пришли люди и каждый думал о своём, но в этом множестве мыслей присутствовала одна общая, почти мучительная нота: почему человек помнит и забывает, и где проходит граница между тем и другим.
Выделить боевой путь героя из общей картины Великой Отечественной войны оказалось не так то просто. Война огромна и поглощает в себе отдельного человека, в ней тысячи судеб, тысячи боёв, тысячи имён. За общими словами человек легко превращается в знак, в единицу, в строчку донесения. Воспоминания Спиридона Полищука, журналы боевых действий, карты с ломаной геометрией фронтов, архивные документы, наградные листы, где подвиг уложен в несколько официальных строк, ответы из Центрального архива Министерства обороны, рассказы родственников героя, у которых память дрожит, но не исчезает — из этого постепенно сложился портрет человека, таким, каким он был — с его дорогами, боями, тяжёлой работой на переднем крае и тем внутренним упорством, без которого нельзя было выстоять. Автор бюста — скульптор Ованнес Минасян — вылепил не просто лицо. Он изготовил из бронзы портрет времени, материальную точку сборки памяти, место встречи между прошлым и настоящим. Бронза вообще создана для того, чтобы убеждать: если что-то отлито в бронзе, значит, оно вырвано у тления. Бронзовый бюст Героя Советского Союза майора Спиридона Кирилловича Полищука — это не только портрет, но и попытка общества признаться себе, кого оно слишком долго не замечало. Сюда пришли люди — как приходят к памяти, которая не знает забвения. Собравшиеся говорили слова о памяти и долге, о том, что имя героя долго не было увековечено должным образом, а бронзовый майор смотрел поверх собравшихся в глубь времен — туда, где исчезла суровая фронтовая правда, молодость и смерть.
И было в этом событии нечто такое, что трудно выразить прямым словом: будто сама человеческая память, всегда колеблющаяся между долгом и забвением, вдруг вынуждена была принять видимый образ — этот бронзовый бюст, поставленный здесь для того, чтобы мы вспомнили, что свобода народа добыта кровью, волей и несгибаемой верой героя в жизнь будущих поколений.
«Родом я с Украины, рассказывал о себе Спиридон Кириллович, из Черкасской области, Катеринопольского района, с. Кайтатановка. Родился 20.12.1916. В 1936 году, пережив жестокий голодомор тридцать первого - тридцать второго годов, с семьей односельчан приехал на Урал, в поселок Сосновка Кизильского района. Стал работать в тогдашнем совхозе. Спустя месяц, прибыли туда же мой отец Кирилл Андреевич и мать Ефросинья Прокофьевна. Вместе с ними приехали и два моих брата Максим и Василий, которые погибли в Великой Отечественной войне.
В 1936 году успешно окончил курсы комбайнеров в г. Верхне-Уральске и начал работать в колхозе.
10 октября 1937 года Кизильским районным военным комиссариатом был призван на службу в Красную армию.
В 1939-м поступил в полковую школу г. Троицка в Челябинской области, и получив звание сержанта - командира отделения, был направлен на Байкал, командиром зенитного взвода».
В 1940 году сержанта Полищука направили в Омское пехотное училище имени Фрунзе, где всё уже было подчинено будущей войне. В августе сорок первого это стало особенно видно. Война уже шла. Училище перешло на ускоренную программу. Всё сжалось, как сжимается дыхание перед бегом. Учёба стала короткой, почти жестокой. Не было времени на раскачку, на долгие объяснения. Надо было успеть главное: научить человека принимать решение. Штат курсантов разросся до пяти батальонов
В августе сорок первого состоялся первый ускоренный выпуск. Вышли 813 человек. Цифра сухая, почти канцелярская. Но за каждой единицей — молодой командир, который ещё вчера учился держать карту и компас, а сегодня получал ответственность за взвод, роту, иногда за целую судьбу. Выпускников отправили в Сибирский военный округ — в Красноярский край, г.Канск, станция Заозёрную. Там формировались дивизии: людей ставили в строй, давали оружие, учили держать линию — и почти сразу отправляли дальше. Дальше начиналась та самая жизнь, которую потом будут вспоминать тихо, неохотно, без лишних подробностей.
Волховский фронт
Полки дивизии были погружены в товарные вагонах и направились в район Вологды. Вагоны были деревянные, пахли щепой, мерзлой соломой и будущим горем.
4 декабря дивизию выгрузили в Череповце. Дальше пошли пешком — на Белозерск, через Кириллов, на Вологду. Потом снова вагоны, тесные теплушки, и под Тихвин, на разъезд Большой Двор. На карте это выглядит просто: стрелка, линия, несколько названий. А в жизни — снег по колено, ветер в лицо, ночёвки на мерзлой земле, шинели, ставшие тяжёлыми от инея, и люди, которые молча шли вперёд. Зима тогда не щадила никого. Дороги заметало так, что под снегом исчезали колеи. Лошади выбивались из сил. Люди тоже. Но колонны двигались. Останавливались, переводили дыхание — и снова шли.
7 января пришёл эшелон из Череповца. Привезли гаубицы, полковую артиллерию, передки к сорокапяткам, ящики с боеприпасами, имущество связи, имущество медсанбата. Всё это выгружали на морозе, торопливо, без лишних слов. К тому времени части дивизии уже уходили дальше — к восточному берегу Волхова. За прибывшим вооружением на станцию направили автоколонны. Машины увозили людей и пушки туда, где уже гремело и горело. Так младший лейтенант Спиридон Полищук, в составе 1269-го стрелкового полка 382-й стрелковой дивизии 59-й армии, вошёл в войну по-настоящему — не по газетам, не по сводкам, а по снегу, по гулу далёкой канонады, которая с каждым часом становилась всё ближе. 14 января дивизия стояла на восточном берегу Волхова, у Березеева. Бойцов в ней было одиннадцать тысяч с лишним. Пушки, миномёты, пулемёты — всё по ведомости, всё как положено перед наступлением. Бумага любит точность. На бумаге дивизия выглядела внушительно. Но война очень скоро проверяет не цифры, а людей.
На исходных позициях бойцы выкопали землянки ниже уровня земли. В каждой помещалось девять человек в три ряда. Внизу человек потел, наверху другой дежурил с пулемётом и мёрз за всех. Впереди у реки Волхов, сделали наблюдательный пункт и провели туда телефон. Телефон тогда был тонкой жилой между живыми и теми, кто ещё не знает, что уже погиб.
Первый эшелон армии уже бился за реку. Выходили к Волхову, цеплялись за западный берег, брали и теряли клочки земли, которые назывались плацдармами. 382-я пока стояла во втором эшелоне, в резерве. Ждали приказа. Всегда самое тяжёлое — ждать, когда впереди уже стреляют.
Слева разворачивалась 2-я Ударная. Она пошла раньше, 13 января, и сумела зацепиться за тот берег у Ямно. Там прорвали передний край немецкой обороны. Севернее, у Водосья, атаки 59-й армии шли труднее. Было решено перебросить 366-ю и 382-ю туда, где штаб ожидал успех. Так на войне бывает часто: сегодня ты в резерве, завтра уже идёшь в прорыв.
К 17 января 42 года дивизия сосредоточилась у Шевелёва. Потом переправа, западный берег, снег, суматоха дорог, обозы, батареи, раненые навстречу.
С 22 января дивизия вместе с 59-й бригадой и танками пошла на Спасскую Полисть. Перехватили железную дорогу Чудово — Новгород южнее станции. В наступление пошли врассыпную по открытому полю. Земля не имела для них укрытия, только воронки от прежних ударов. Противник, 215 пехотная дивизия вермахта включающая 435- й, 380-й и 390-й пехотные полки, а также 215-й артиллерийский полк, открыл стрелковый, пулемётный, миномётный и артиллерийский огонь.
Самолёты шли вдоль фронта и стреляли сверху. Всё летело вверх — снег, земля, люди. Новички бегали под огнём, не умея ещё лечь. Их быстро обучала смерть. Так наша 382-я стрелковая дивизия приняла своё боевое крещение - среди чёрных воронок, в снегу, перемешанном с землёй. Потом был рейд полка левее Спасской Полисти. Пытались пробиться к Любани, чтобы разжать кольцо блокады Ленинграда. Здесь каждый метр доставался слишком дорого. На рассвете два батальона 1269 полка пошли вперёд. Люди шли врассыпную, а смерть собирала их обратно. Бойцы перерезали шоссейную и железную дороги и вошли в лес, стало тихо, словно война потеряла нас.
Под Спасской Полистью, бойцы дрались ожесточённо, почти без передышки. Обыкновенно наступление длилось несколько суток. Противник, пехотная дивизия вермахта, держался цепко, упорно, как умеет держаться армия, которая понимает цену этой дороги и этого рубежа. Потом ночью ползали и трогали лежащих: кто шевельнётся — тот жив, кто замёрз неподвижно — тот уже числится у вечности. В этом бою 2 февраля младший лейтенант Спиридон Полищук был впервые ранен.
Так шла зима сорок второго года. Люди худели, лошади ели сбрую, потом их ели люди вместе с костями и кожей. Землянки копались штыками. Телефонная связь рвалась и снова соединялась. У костров, когда удавалось отойти назад, люди засыпали и жгли на себе валенки и шинели. Потом шли на передний край и снимали обувь с убитых. Человек ещё вчера стоял рядом, а сегодня уже был складом необходимых вещей. Трупов с переднего края никто не убирал. Чтобы убрать одного мёртвого, надо было положить рядом двух живых. Поэтому погибшие лежали и истлевали без вести, как будто человек может исчезнуть не только из списка, но и из памяти. Патронов было по две обоймы на бойца, и каждый выстрел стоил дороже хлеба. А сама жизнь держалась неизвестно чем — не пайком, не патроном, не приказом, а какой-то малой внутренней работой сердца, которое, несмотря ни на что, продолжало трудиться в человеке.
14 апреля Полищук был ранен во второй раз — уже под Любанью. Между первым и вторым ранением прошла целая война: атаки, откаты, бессонные ночи, грязь талого снега, лица товарищей, которых вчера видел рядом, а сегодня уже нет. Бойцы шли лесами, как заблудившийся народ, который потерял не дорогу, а цель. На третьи сутки люди уже спали на ходу. Более сильным давали команду, чтобы они сталкивали сонных обратно на тропу. Но сильных уже не было — была только разная степень слабости. На четвёртые сутки зажгли костры. Люди подходили к огню и засыпали стоя. На пятые сутки люди стали падать прямо в снег и замерзать. Ночью они шли напролом к своим и нарвались на немцев. У них горел костёр. Вокруг стояли солдаты и грелись, как обычные люди. Прошли мимо них в темноте. От большого огня их никто не увидел, а может и не хотели видеть.
Мясной Бор. «Долина смерти»
К весне положение стало меняться. Наша армия ушла за Мясной Бор, и кольцо сомкнулось. Части, ушедшие вперёд, оказались в мешке. Против 382-ой стрелковой стояла 250-я пехотная “Голубая дивизия” вермахта - испанские добровольческие части, католики-фалангисты. Левее миномётчики держали оборону, а дальше уже почти никого не было. Старый устав ещё учил держаться узлами, а не сплошным фронтом, и между узлами оставалась пустота. Противник разведал эту пустоту и вошёл в неё, как вода входит в трещину. Миномётчиков выбили, их позиции заняли и красноармейцы оказались между двумя сторонами смерти. Наступление, начатое ради спасения Ленинграда на деле обернулось борьбой за собственное спасение. Люди шли вперёд, чтобы уменьшиться числом и вернуться назад меньшими. Патроны вышли быстро, штыков почти ни у кого не осталось, и после того никто уже не наступал — только лежали в земле и удерживали её от врага своим телом. Продуктов давали по несколько граммов сухарей. Кухня не подходила: её разбивали на дальнем подступе. Потому пищей становилось ожидание. Люди ели всё, что можно было прожевать.
Мясной Бор стал словом страшным и тяжёлым. Остатки дивизии вместе с другими частями пробивались из окружения через узкий коридор. Многие не вышли. Многие остались безымянно — в лесу, в болоте, под корнями сосен. Когда немцы окружили и брали в плен, начальник политотдела 382-й стрелковой дивизии батальонный комиссар Емельянов Михаил Александрович застрелился.
В июле дивизию переформировали. Снова свели людей, пополнили роты, поставили в строй уцелевших и прибывших взамен. Вот как описывал Спиридон Кириллович военные действия: «Не столько страшными были для нас топи и болота под Ленинградом — они и для немцев были топями и болотами, сколько слабое вооружение. Фашист бьет тебя залпом артиллерийских и минометных стволов, а ты ему отвечаешь одним выстрелом».
Потом были наступательные бои по прорыву блокады Ленинграда, освобождение Новгородчины и Псковщины.
2-й Прибалтийский фронт.
Первая награда орден Красной звезды.
Первую награду старший лейтенант командир стрелковой роты Спиридон Полищук получил в январе 1944 года. К концу сорок третьего дивизия стояла в полосе 54-й армии, у Рабочего посёлка № 5. Задача была ясная и тяжёлая: ударить, прорвать, выйти к дорогам противника, перерезать подвоз. На штабной карте всё выглядело просто — стрелка вперёд, несколько условных линий, крестик на перекрёстке. На земле всё было иначе: минные поля, пулемётные гнёзда, пристрелянные поляны, небо низкое, серое, висит над самой землёй. Днём сумерки, вечером сразу ночь. То мелкий снег сыплет, то ветер гонит позёмку по вырубкам. Под ногами мерзлая корка поверх сырой жижи. И всё-таки наступали. Война к тому времени уже изменилась. Раньше держались из последних сил. Теперь сами теснили врага. Ещё через кровь и снег — но теснили. И каждый перерезанный путь снабжения означал одно: немец здесь не навсегда. Из наградного листа:
«В боях с немецкими захватчиками 14.11.43 во время наступления, роте была поставлена задача овладеть дер. Ботвино т. Полищук своим мужеством и умением управлять подразделением с фланга атаковал противника и выполнил поставленную задачу с найменьшими потерями отбил 2 контратаки противника и закрепился на заданном рубеже, уничтожив при этом до 2-х рот пехоты противника. В боях 19-20 декабря 1943 г. в р-не дер. Торжок, когда противник превосходящими силами контратаковал роту Полищука он и здесь показал себя исключительно стойким и мужественным офицером, его рота отразила все контратаки противника и нанесла большой урон живой силе. За умелое руководство и проявленную при этом отвагу и мужество достоин правительственной награды орд. Красной звезды.
4.1.44. Командир 292 сп подполковник Маршавин».
Летом сорок четвёртого война уже шла совсем иначе. Не так, как под Ленинградом в снегу и болотах, где за одну просеку дрались неделями. Теперь двигались вперёд быстро, широко, по целым направлениям. Фронт катился на запад, и казалось, что сама земля под ногами врага уходит назад.
Удар наступательной операции («Багратион»), начавшийся в Белоруссии, был такой силы, что немецкая оборона трещала сразу в нескольких местах. То, что они строили годами — рубежи, узлы сопротивления, дороги подвоза, — рушилось за дни. Части группы армий «Север», ещё недавно державшиеся уверенно и жёстко, теперь отходили, оглядываясь на соседей, теряя связь, бросая технику, не успевая за ходом событий. К началу сентября войска 3-го Белорусского фронта вышли к подступам Восточной Пруссии.
Восточно-Прусская стратегическая операция Красной армии (РККА)
Ночью, в одиннадцать часов, 19 февраля, форсировали пограничную реку Неман. Дивизия пошла на Тильзит (Советск), с севера и северо-запада. Немецкий город ещё держался, хотя уже понимал, что долго не удержится. Шли по льду. Лёд был изрыт разрывами, во многих местах проломан минами и снарядами. Чёрные полыньи дымились паром. Под ногами трещало. Люди ступали осторожно, но быстро: остановишься — накроет огнём. Пушки -сорокапятки тащили на руках. Колёса скользили, вязли в снежной каше, цеплялись за кромки проломов. Орудийные расчёты, задыхаясь, толкали их вперёд, будто от этого зависела вся война. А иногда так оно и было.
69-я немецкая пехотная дивизия била с того берега упрямо и зло. Тогда вступила наша артиллерия. Заговорили батареи 313-го полка. Снаряды ложились по огневым точкам, по перекрёсткам, по домам, где засели пулемёты. Ночь дрожала от вспышек. На мгновение становилось светло, как днём, и видно было бегущих людей, лёд, дым, чёрные стены города.
115-я и 263-я дивизии сжимали Тильзит в клещи. Перед падением города наблюдалась паника среди немецких военных и администрации, сопровождавшаяся бегством. К 10 часам утра 20 января 1945 года Красная Армия взяла Тильзит под полный контроль. Всё произошло быстро, как часто бывает в последние месяцы войны: ещё ночью — бой, а утром уже тишина, битое стекло под сапогами и пленные, длинными колоннами идущие на восток. Большой гарнизон сложил оружие. Те, кто пытался уйти к Куршскому заливу, были прижаты к воде и тоже сдались.
Но останавливаться никто не собирался. Из дивизии выделили передовой отряд — 292-й полк под командованием Якова Маршавина. Ему приказали преследовать отходящего противника. И пошли дальше — днём и ночью, почти без передышки. За трое суток прошли шестьдесят километров. Для штабной сводки это цифра. Для солдата — разбитые ноги, бессонные сутки, короткий привал в чужом сарае, кусок мёрзлого хлеба на ходу.
К концу января вышли к Дейме. Там немцы приготовили новый рубеж. Левый берег высокий, крутой, в железобетоне. Доты, тяжёлые орудия, пулемёты, огнемёты. Правый берег — низкий, болотистый. После взорванных дамб вода разлилась широко. Всё превратилось в топкое месиво под коркой льда.
Такую преграду в лоб брать почти невозможно. Наступление задержалось. Два дня готовились: подтягивали орудия, сапёры наводили мосты, искали проходы. И тут ударил мороз — настоящий, двадцатипятиградусный. То, что ещё вчера было жидкой грязью, стало камнем. Иногда сама природа воюет то за одного, то за другого.
Артиллерия работала без перерыва. Били всем, что было. Когда пошла пехота, лёд и земля уже дымились. Прорыв удался.
На территории Земландского полуострова развернулись ожесточённые бои. В западной части полуострова сопротивление усилилось также в силу того, что в северной части Земланда заканчивал сосредоточение 28-й армейский корпус генерала пехоты Ханса Гольника, вышедший в период с 24 января по 1 февраля из Мемеля по Куршской косе (т.н. операция «Рак»). В состав корпуса входили вполне боеспособные 95-я и 58-я пехотные дивизии (командующие генерал-майор Йоахим-Фридрих Ланг и генерал-лейтенант Курт Зиверт соответственно; В состав корпуса входили также части фольксштурма и разрозненные охранные (Sicherung-) подразделения. По приблизительным подсчётам в состав корпуса входило до 20 тыс. человек. 28-й корпус начал оказывать крайне сильное сопротивление частям 43-й армии, которая наступала севернее 39-й армии. Именно сопротивление 28-го корпуса Х. Гольника приостановило наступление войск рабоче-крестьянской Красной Армии на этом направлении, фактически оголив правый фланг 39-й армии, которая вырвалась в центральную, западную и юго-западную части Земландского полуострова.
К началу февраля подошли к новой линии обороны — восточнее Кранца (Зеленоградск), у Ляптау(посёлок Муромское). Здесь враг упёрся серьёзно. Несколько дивизий, контратаки одна за другой, бетонные укрепления, которые не брали обычные снаряды. Днём бой, ночью бой. За сутки можно было не продвинуться ни на сто метров. Тогда сделали то, что на войне часто решает больше силы: пошла разведка. Искали слабые места, проходы, промежутки между огневыми точками. Нашли. Ночью полк ударил внезапно и прорвался там, где его не ждали.
Рано утром 4 февраля 292-й полк первым вошёл в Кранц (Зеленоградск). Немцы сопротивления не оказали — сразу начали отходить вдоль берега моря. Маршавин сразу расставил батальоны: один — к косе, другой — на западную окраину, в сторону Нойкурена. Надо было закрепиться, потому что война и в пустом городе остаётся войной. Штаб разместили в доме на Кёнигсбергерштрассе (улица Пограничная, дом 2) Оттуда ушёл короткий доклад: «Город Кранц взят нашими войсками». Наше появление, говорит Маршавин, было для них неожиданностью. Город жил странной, тревожной жизнью. Магазины ещё были открыты. Увидев советских солдат, одни хозяева поспешно закрывали двери, другие бросали всё и убегали. На улицах было много мирных жителей и переодетых немецких солдат, пытавшихся затеряться в толпе. В одном из домов увидели портного. Он спокойно сидел за работой, среди развешанных заготовок, и даже не поднял головы. Будто за окном не было ни войны, ни бегущей армии, ни чужих солдат на улицах.
Первым в город ворвался батальон капитана Спиридона Полищука. Но задержались ненадолго. Несколько часов — и снова в путь, вдоль моря, вслед за отходящим врагом. За Кранцем снова был враг, снова новая линия обороны, снова контратаки у Побетена(Романово). Остатки немецких частей цеплялись за каждый рубеж, стараясь удержать побережье Земланда. Дальше на пути лежал широкий канал. Опять вода, опять преграда. Решили обходить по шоссе. Война шла к концу, но сама заканчиваться не хотела.
13 апреля начался последний бой за Земланд (Калининградский полуостров). Немецкая группировка, прижатая к морю, ещё держалась, ещё цеплялась за каждый посёлок, за каждую высоту, за каждую дорогу. Но было видно: конец уже близок. 292-му полку поставили задачу прорвать оборону и выйти к побережью. Всё, как всегда, выглядело просто на карте: стрелка вперёд, несколько названий, линия ручья. На земле это были траншеи, пулемёты, проволока, мокрый песок и люди, которым предстояло идти под огнём.
Первым поднялся батальон капитана Полищука. После упорного боя взяли Побетен (Романово). Немцы отходили, огрызаясь короткими контратаками. Батальон пошёл за ними и сумел скрытно выйти к Раушену (Светлогорск). Это был уже не просто бой, а охота: кто кого обойдёт, кто раньше перережет дорогу, кто успеет первым.
Немцы не заметили батальон у себя в тылу. Когда началась атака, отходить им было уже некуда. Часть была уничтожена, более четырёхсот человек сдались в плен. Остались повозки, орудия, брошенное имущество — обычный след разбитой армии. Дивизия не задерживалась. Приказ был один — развивать успех вдоль моря. Вперёд, на Нойкурен, дальше на Раушен (Светлогорск), потом к Брюстерорту (мыс Таран). В последние дни войны никто уже не считал взятые километры. Считали часы. По дороге батальон Полищука вышел к немецкому аэродрому. Взяли внезапно, с ходу. На стоянках остались самолёты, рядом — лётчики, техники, обслуга. Всё это уже не походило на крепкую оборону. Это был распад. Но и обречённый враг стреляет не хуже.
На подступах к Раушену (Светлогорск), сопротивление было упорным. Бой шёл на окраинах. Курортные дома, пансионы, аллеи ещё стояли целы, будто война прошла стороной. Только где-то за соснами били пулемёты и рвались мины. Раушен (Светлогорск), был одним из последних узлов обороны на побережье. После его потери немцев окончательно прижало к морю. Они ещё дрались, но уже без надежды.
17 апреля Земланд почти весь был очищен. За эти недели дивизия прошла от Тильзита (Советск) до побережья, форсировала реки, обходила каналы, ломала укреплённые полосы. Всё это звучит торжественно. А если проще — люди шли вперёд, мёрзли, падали, поднимались, тащили орудия, копали землю, стреляли и делали своё дело.
Так и брали победу. Не одним большим ударом, а тысячами маленьких человеческих усилий, за каждым из которых стояли усталость, страх, упрямство и долг.
Так кончалась война. Не фанфарами и парадами, а такими же окопами, перебежками, короткими командами, мокрой землёй и усталыми людьми, которые просто шли вперёд, пока не стало ясно: дальше идти уже некуда.
9 июня 1945 года майору Спиридону Кирилловичу Полищуку присвоили звание Героя Советского Союза. За личную храбрость. Вручили орден Ленина, «Золотую Звезду». Всё как положено.
А потом наступило то, что на войне кажется почти невероятным, — мирная жизнь.
В 1946 году он уволился в запас и вернулся в село Кизильское, под Челябинском. Не в столицу, не в кабинеты, не на трибуны. Вернулся к земле. Пахал, сеял, жил как миллионы других людей. Человек, прошедший через огонь, снова стал работать с почвой, чтобы она родила хлеб.
В этом, может быть, и есть самая главная правда его судьбы.
Он не носил свою славу напоказ. Не сделал из подвига ремесла. Не требовал особого места за столом жизни. Просто жил дальше. Без шума. Без позы. Без привычки смотреть на себя со стороны.
Есть люди, которые после войны так и остаются на войне — в рассказах о себе, в бесконечном повторении пережитого. А есть другие. Они складывают всё пережитое внутрь, как солдат складывает вещмешок, и идут дальше. Полищук, видно, был из таких.
На старой довоенной фотографии — курсант Омского пехотного училища. Молодое лицо, прямой взгляд. Ещё ничего не произошло. Ещё впереди и Волхов, и Восточная Пруссия, и ранения, и победа. Но уже видно главное: серьёзность человека, который привык верить не словам, а делу.
Прошли годы… нет, не годы — какие-то пласты времени осели здесь, как песок после отлива. Раушен стал Светлогорском. Название сменилось, вывески сменились, люди сменились, а море осталось. Оно не знает ни победителей, ни собственников, ни тех, кто приехал сюда с чемоданом денег, ни тех, кто пришёл сюда с винтовкой и умер у кромки воды. Оно просто дышит. И этим своим дыханием как будто говорит человеку: ты временный.
Когда-то этот берег измеряли шагами. Не прогулочными, нет. Солдатскими. Тяжёлыми, короткими шагами человека, который идёт под огнём. Тогда земля была не ценностью, а испытанием. Каждый метр требовал крови. Каждая высота имела цену, за которую платили жизнью. И никто не спрашивал: выгодно ли это, удобно ли, престижно ли. Спрашивали только одно: дойдём ли. Теперь здесь спрашивают другое. Сколько стоит вид на море. Сколько метров до пляжа. Какой район. Это страшно своей естественностью. Человек так легко привыкает менять смысл вещей, что однажды уже не помнит, каким он был прежде.
Среди сосен стоят новые виллы. Большие, уверенные, хорошо утеплённые виллы. В них много света, стекла, охраны.
Я иногда думаю: почему человек так стремится владеть тем, что ему не принадлежит? Морем нельзя владеть. Берегом нельзя владеть. Даже собственным временем нельзя владеть — оно уходит, пока мы составляем планы. Но депутат ставит забор, покупает документы, вешает камеры и успокаивается. Ему кажется: жизнь удалась! А ведь жизнь никогда не подтверждается собственностью. Она подтверждается только внутренним содержанием.
Есть люди, которые входят в пространство как хозяева и выходят из него бесследно. А есть такие, что приходят без права собственности, без комфорта, без гарантии завтрашнего дня — и остаются навсегда.
Здесь был человек. Спиридон Кириллович Полищук.
Он пришёл сюда не выбирать участок. Не смотреть линии горизонта. Не решать, где выгоднее строиться. Он шёл сюда через смерть. Через огонь. Через усталость, которую уже нельзя выразить словами. Он не приобретал этот берег. Он возвращал его живым. Понимаете? Возвращал.
Вы теперь живёте среди результатов чужого подвига. Вот в чём беда памяти: она стирается не тогда, когда забывают даты. Она стирается тогда, когда исчезает благодарность. Можно знать всё по учебнику и быть беспамятным. Можно не помнить числа и всё же жить достойно памяти.
Имя Полищука остаётся здесь не потому, что оно выбито в бронзе. Бронза тоже стареет. Остаётся не металл. Остаётся мера.
Мера того, сколько можно отдать, ничего не требуя взамен.
двойной клик - редактировать галерею
