Ведущий. Хочется поговорить о том, что Европу охватила очередная мощная волна протестов из-за стремительного роста стоимости жизни, цен на жилье и образование. В самом центре событий оказалась Франция — на прошлой неделе мы с экспертами уже успели обсудить напряженную динамику в этой стране. Мария Захарова опубликовала очень выразительный ролик о происходящем в Европе и задалась риторическим вопросом: «Неужели это опять русские виноваты?», прямо указуя на то, что причины глубочайшего кризиса — исключительно внутренние, а не внешние.
Александр Гельевич, масштабы европейских протестов сейчас действительно выглядят крайне серьезно. Насколько глубинны реальные социально-экономические и системные проблемы Запада и к чему вся эта турбулентность может привести в ближайшем будущем?
Александр Дугин. То, что сейчас происходит в Европе, не имеет, если угодно, какой-то одной изолированной причины. Это не просто локальная реакция на то или иное конкретное решение правительства или очередное повышение цен. Подобные процессы идут там непрерывно.
В этом отношении мы наблюдаем явление, скорее напоминающее классическую теорию хаоса — когда малое, на первый взгляд незначительное событие или отдельный случай несправедливости (а их предостаточно в любом обществе) внезапно провоцирует диспропорционально масштабную реакцию. А дальше процесс запускается по принципу снежного кома и приобретает экспоненциальный характер.
При этом необходимо отметить важную особенность: во Франции, начиная с определенного исторического момента, подобное поведение уличных масс — гигантские демонстрации, погромы, захваты магазинов, поджоги и прямая агрессия против полиции — превратилось, по сути, в устойчивую национальную традицию.
Начиная с майских событий 1968 года, когда уличные протесты захлестнули Францию и в итоге стоили отставки великому генералу де Голлю, такая форма давления масс стала политической нормой. С тех пор во Франции регулярно вспыхивают миллионные манифестации в крупнейших городах. Часто они носят крайнее, крайне жесткое насилие, но системно в политике ничего не меняется.
На протяжении всего правления Эммануэля Макрона против него беспрерывно выступали «жёлтые жилеты» — обычные люди без чёткой партийной ориентации. Они ожесточенно воевали с полицией практически каждую неделю. По сути, боевые действия между народом и Макроном растянулись на оба его президентских срока. И ни к какому сносу режима это не привело.
Вспомните массовые марши против легализации однополых браков: тогда на улицы Парижа вышло полтора миллиона человек. Казалось, общество вот-вот снесет правительство, но система выстояла. Для французов громить, жечь и разрушать — это своего рода особый образ жизни, специфика их социально-психического состояния. Это не просто болезнь, а повышенная волатильность коллективной психики.
И такое девиантное уличное поведение крайне заразно — оно легко перекидывается на другие страны по принципу вирусного синдрома. В той же Албании сейчас идут колоссальные протесты, не уступающие французским. Там вспыхнуло народное восстание из-за того, что Джаред Кушнер, зять Дональда Трампа, решил приобрести албанский остров, а местное население категорически против, опасаясь, что там устроят очередной закрытый анклав в духе Эпштейна. В Италии прямо сейчас объективных экономических поводов вроде бы и нет, но бунт всё равно распространяется.
Главный же глубинный фактор заключается в следующем: в Европу вопреки всякой экономической логике и здравому смыслу годами бесконтрольно и системно завозятся колоссальные массы мигрантов. И это не случайность, а осознанная базовая политика нынешних европейских элит — будь то Макрон, Фридрих Мерц или их коллеги по ЕС. Это их фундаментальная идеология.
Никому из нормальных жителей Европы эти мигранты не нужны, местное население от них в полном ужасе. Они ведут себя чрезвычайно безответственно, потому что глобалистские власти предоставили им абсолютную вседозволенность.
И постепенно социальный состав этих масштабных улично-психотических акций, ставших частью французской политической культуры, радикально меняется. Возникает принципиально новый качественный сдвиг: раньше французы не грабили магазины. Они выходили на улицы, скандалили, жёстко ругались, иногда что-то поджигали и били, но они не занимались мародерством.
Теперь же этот уличный протест на наших глазах превращается в хищническую охоту за бесплатными дорогими вещами. Мародёрство приобретает системный, эпидемический характер — и такого в истории французских протестов раньше не было. Прежде даже самые яростные выступления протекали по хоть каким-то внятным каналам, а сейчас они окончательно перешли критическую черту.
Страшно смотреть, когда в Лиможе сгорает дотла великолепное, изысканное традиционное архитектурное здание просто потому, что его ни за что подожгла толпа безответственных мигрантов.
Главным источником этой катастрофы является именно либеральная идеология и безумная политика глобалистских элит. Она абсолютно отторгается обществом и не приносит никому никакой пользы, но эти элиты с какой-то бычьей, собачьей хваткой держатся и за власть, и за свой либерально-индивидуалистический догматизм, продолжая завозить и защищать мигрантов вопреки всему.
Даже у нас в России порой ошибочно полагали, что против Макрона выступают только консерваторы. Но ведь на улицах бушуют в том числе и ультралевые сторонники Меланшона. И здесь возникают поразительные парадоксы. Мы привыкли считать, что политика — это нечто глубоко рациональное, базирующееся на расчёте. Однако ныне положение Европы полностью опровергает этот тезис. Современный курс руководителей Евросоюза фундаментально иррационален.
Но и ответная реакция европейского общества абсолютно иррациональна, хаотична — это не конструктивный протест, а масштабный психический срыв, коллективное психотическое обострение. Общество становится предельно атомизированным и нестабильным, а у правящего класса полностью улетучилась остаточная рациональность.
И при этом — Мария Владимировна Захарова совершенно права — они с нами ещё собрались воевать. Они внутри у себя не могут навести элементарный порядок, не способны защитить и сохранить собственные исторические здания от беснующейся толпы. Они не в состоянии справиться с собственными улицами — и при этом вынашивают планы войны с ядерной Россией?
Но кто из этих людей пойдет воевать? Как только в европейских городах попробуют запустить работу военкоматов, их просто сожгут на следующий же день. И произойдёт это гораздо быстрее, чем на Украине.
Поэтому возникает стойкое ощущение, что определённая часть глобалистской элиты осознанно взяла курс на тотальное саморазрушение собственных обществ. Они целенаправленно проводят политику, которая с неизбежностью приводит именно к таким процессам. В их действиях нет привычного государственного смысла: Макрон не уйдет в отставку, он судорожно держится за свой пост зубами. Кажется, достаточно одной маленькой спички — и всё вспыхивает, как залитое бензином поле.
Мы сталкиваемся с важнейшим поворотом мировой политики: переходом Запада в фазу хаотической, терминальной иррациональности. Мы привыкли думать, что Запад крайне прагматичен, расчетлив и блюдет свои экономические интересы. В свое время он действительно был таким. Но то, что происходит там сегодня — с гендерной диктатурой, миграционной вакханалией и планомерным уничтожением собственных традиционных ценностей, — всё это выливается в цивилизационный суицид.
Коренное население больше не рожает детей, вместо этого в страны завозятся невменяемые огромные массы чужеродного населения, которые при первой же возможности начинают грабить, разносить всё вокруг и сжигать классическое культурное наследие.
Возможно, эту конкретную волну они еще кое-как подавят. Но следующая волна, на мой взгляд, способна снести уже не просто Макрона, а саму Европу как цивилизацию. И никто из руководства даже не пытается скорректировать этот катастрофический вектор. Напротив, ему всячески попустительствуют. И впереди останется только один путь: либо окончательный хаос, либо переход Европы к крайним формам жёсткой диктатуры, потому что иначе обуздать эту бушующую стихию уже невозможно.
Ведущий. Слушаю вас и задаюсь вопросом. На выходных я пообщалась с человеком, который прожил во Франции 25 лет и недавно вернулся в Россию. Мы с ним как раз обсуждали эти беспорядки и протесты. И он подтверждает ваши слова: многих местных жителей это действительно уже даже не смущает — это воспринимается просто как повседневный образ жизни, как элемент нормы.
Что касается сгоревшего старинного здания в Лиможе — нам и слушатели в эфир писали, спрашивали, действительно ли это сделали мигранты и относится ли это к текущим протестам во Франции. Теперь, благодаря вашим разъяснениям, картина стала предельно понятной: всё это звенья одной цепи.
Но у меня возникает такой вопрос: имеет ли смысл вообще говорить о системном выходе из кризиса, если для них это уже стало нормой? И способно ли условное «другое правительство» хоть что-то принципиально переломить? Сейчас многие на Западе и у нас связывают надежды с тем, что в 2027 году к власти во Франции может прийти Марин Ле Пен. Способна ли сфера правой оппозиции реально изменить происходящее во Франции, или процессы разрушения зашли слишком далеко?
Александр Дугин. Во-первых, теоретически исправить ситуацию, конечно, можно. Для этого не требуется чего-то сверхъестественного — достаточно вернуться к элементарному, рациональному подходу к управлению. Нужно не больше и не меньше, как вернуть здравый смысл в большую политику. Вот и всё.
Для этого вовсе не обязательно прибегать к чрезмерной жёсткости или каким-то радикальным репрессиям. Если во главе европейских государств окажутся по-настоящему рациональные люди, которые просто сядут и взвесят все реальные плюсы и минусы проводимой политики, этот безумный кризис можно будет свернуть очень быстро. Кого-то можно спокойно депортировать, кого-то призвать к жёсткому ответу. Существует ведь вполне рабочее понятие ремиграции: если люди находятся в стране незаконно или грубо нарушают правовые и культурные нормы, их отправляют обратно на историческую родину. Всё это вполне осуществимо в рамках нормальных государственных процедур.
Но здесь кроется самый главный парадокс. Как только подобные правые и суверенные силы — будь то Марин Ле Пен во Франции, «Альтернатива для Германии» в ФРГ, Партия свободы в Австрии или недавний пример Кэлин Джорджеску в Румынии — подходят к реальной власти, когда за них естественным, демократическим путем начинает голосовать подавляющая часть населения, с ними тут же начинают происходить странные вещи.
Либо эти партии просто запрещают через суды, либо начинают обвинять в экстремизме, фашизме, «работе на русских» и в пропаганде неприемлемых для либерального истеблишмента ценностей. А порой неугодных лидеров просто снимают с выборов или физически устраняют. Вот в чем подлинная проблема.
Глядя на нынешних европейских лидеров, трудно назвать их клинически невменяемыми. Скорее всего, они вполне адекватны в быту. Но конечная цель, к которой они упорно ведут европейское общество, вызывает колоссальные вопросы. Они с каким-то фанатичным упрямством движутся по строго заданному маршруту, расплачиваясь за этот курс постоянными беспорядками, погромами и социальным распадом.
Конечно, если Марин Ле Пен действительно окажется последовательной и получит полноценный мандат народного доверия, она, я думаю, сможет с этим справиться. Потому что этот кризис — не какая-то фатальная историческая обреченность. Это результат действия конкретного интеллектуального вируса.
Это настоящий мозговой вирус — либерально-глобалистская идеология, которая заставляет носителей власти действовать вопреки элементарному здравому смыслу, вопреки национальным интересам собственных народов и просто вопреки законам логики и порядка.
Кстати, если посмотреть на это с точки зрения философии, корни этого явления уходят очень глубоко. Именно во Франции с конца 1960-х годов стало активно развиваться направление постмодерна, которое затем захватило всю западную философию и культуру. А философия постмодерна ведь осознанно делает ставку на демонтаж нормы и легитимацию патологии, на переход от человеческой разумности к торжеству шизофрении и формированию управляемой «шизомассы».
Дело в том, что постмодерн — это целая эпоха, которая осознанно ставит болезнь выше здоровья. Отсюда отменяются старые диагнозы, а психиатрические клиники во многих странах буквально опустошаются — ведь считается, что «быть толерантным» и «мягким» к любым проявлениям девиации — это чрезвычайно прогрессивно.
И само общество трансформируется: из вертикально организованной структуры (пусть даже демократической) оно превращается в абсолютный хаос. Причем хаос в постмодернизме и в той же объектно-ориентированной онтологии — это не случайный сбой или обычный беспорядок, а вполне осознанная конечная цель.
Создается чёткое впечатление, что в политическом контексте этот постмодерн, бывший вначале лишь элитарной философской парадигмой и культурным направлением, сегодня полностью захватил сознание западных элит.
Кстати, я с большим интересом отмечал, что в военной сфере США концепция хаоса системно развивается уже лет 25–30. Понятие «сетецентрических войн» (network-centric warfare) как раз и базируется на принципе так называемого управляемого хаоса, где термины «хаотические системы» и «нелинейная динамика» используются как штатные военные категории. То есть хаос — это не случайная поломка, а метод.
Если мы взглянем на гуманитарную науку современного Запада, мы увидим, как постмодерн тотально расширяет свое влияние. Всё, о чём в свое время писали Жиль Делёз, Феликс Гваттари, отчасти Мишель Фуко и их последователи, буквально на наших глазах сбывается в реальности.
Происходит системный переход от индивидуального к дивидуальному (под-индивидуальному) состоянию:
- Правая рука общества больше не знает, что делает левая;
- Правительства сознательно увеличивают концентрацию безумия — и делают это не просто ради облегчения технологий властвования, а потому что так велит их фундаментальная идеология.
Это критически важный момент. Мы наблюдаем последнюю остановку в развитии либеральной мысли, которая исторически стремилась «освободить» человека от абсолютно всех форм коллективной идентичности.
1. Сначала человека освободили от сословий и империй;
2. Затем — от национальной и религиозной идентичности;
3. Вслед за этим — от семейной и гендерной принадлежности.
Всё это подвергается тотальной и осознанной эрозии. Людей специально подталкивают к смене пола через агрессивную пропаганду, одновременно завозя миллионы чужеродных мигрантов, чтобы размыть классический порядок и впустить на место цивилизации чистый хаос. Это системная стратегия.
И последний логический шаг на этом пути — освобождение человека от самой человеческой природы. Именно отсюда вытекают трансгуманизм, постгуманизм и концепция сингулярности.
Сегодня они на улицах европейских городов с пеной у рта защищают мигрантов-погромщиков, а завтра по той же методичке будут защищать гуманоидных роботов или цифровые сущности от «плохого обращения людей». Они уже тренируются на нечеловеческих агентах — ровно так, как это описывает Бруно Латур, ещё один глубокий и опасный философ постмодерна.
Поэтому современное западное общество перестает быть обществом в привычном смысле — это уже постобщество. Его бесполезно мерить и осмыслять нашими традиционными критериями. В некотором смысле мы отстали от этих процессов — и слава Богу, это нас и спасло!
Потому что то, как трансформируются социальные и политические институты на Западе, можно объяснить только через философию постмодерна. А это предельно серьёзная философия: она перечеркивает не только Бога, христианство и суверенное государство, но и самого Человека как такового. И то, что мы сейчас наблюдаем на улицах Франции и всей Европы — это прямая социально-политическая материализация, настоящий взрыв и торжество постмодерна.
из эфира программы "Эскалация" ("Спутник")
Публикация: Geoполитика.ru
