В интервью 2000 года Игорь Золотусский заявил, что он ушёл из критики «в свободное плавание, в эссеистику» [37, c. 332]. Это, если верить названию книги того же года «На лестнице у Раскольникова. Эссе последних лет» [22], произошло в 1990-е. Тексты, собранные в данном издании, датируются 1990-м, 1996-м,1997-м, 1998-м и другими годами. В книге даже есть 42-хстраничная статья 1984 года «Русская правда», попавшая в эссе последних лет. Но оставим пока в стороне литературоведческие «мелочи», а поверим Золотусскому и обратимся к его работам, дающим объёмное представление об этом периоде творчества автора.
Итак, смену творческого амплуа Игорь Петрович объяснил просто: «Она (критика. – Ю.П.) стала терять аудиторию» [37, с. 332]. Не думаем, что Золотусского-эссеиста в XXI веке читало и читает большее количество людей, чем Золотусского-критика в XX веке. Суть проблемы в другом, что справедливо заметил Александр Казинцев в 2013-м году (ещё раньше Игоря Петровича ушедший из критики в публицистику, руководствуясь той же логикой), – не стало читателя в советском понимании. Наступило время, добавим от себя, смотрящих и болтающих интеллектуальных и духовных деградантов. Новая реальность в деятельности критика, публициста, журналиста не должна ничего принципиально менять. Поэтому позднее творчество Игоря Золотусского рассмотрим, руководствуясь традиционными критериями.
Обратимся к самой показательной, на наш взгляд, статье «Центральная натура» (2001) [36] о В. Белинском. С ним Игорь Петрович в подцензурное время полемизировал в книге «Гоголь» (1979) [17] и в статье «Оглянись с любовью» (1980) [27]. Но в XXI веке Золотусский выступил как пропагандист «неистового Виссариона», тем самым вписался в левый, атеистический, социалистически-либеральный, глобально-преобладающий тренд XIX-XXI веков в восприятии Белинского.
Итак, в статье Золотусский утверждает: «Сегодня, поминая Белинского, цитируют не Ленина <…>, а Достоевского, который, признавая заслуги критика, писал, что если б тот прожил подольше, то наверняка скитался бы по социалистическим конгрессам, производя там комическое впечатление» [36, с. 91]. Не знаем, почему Игорь Петрович так бездонно-неточно передаёт отношение Достоевского к Белинскому: отсутствуют цитаты или хотя бы названия источников. Ссылки на жанр – аргумент для умственно отсталых или запредельно наивных людей. Ложь, как в данном случае, не может быть оправдана ничем.
Во-первых, о каких заслугах Белинского может идти речь, если «Преступление и наказание», «Пушкинская речь» и почти всё творчество Достоевского – контактная или бесконтактная полемика с вульгарно- социологическими взглядами критика на человека, мир, историю, художественные произведения. Критика, напомним, назвавшего «нравственным эмбрионом» и русский народ, и Татьяну Ларину. Вполне закономерно, что русский патриот и православный человек Фёдор Михайлович Достоевский в письмах от 23 апреля и 18 мая 1871 года к Н. Страхову так уничижительно характеризует «неистового Виссариона»: «Белинский <…> именно был немощен и бессилен талантишком, а потому и проклял Россию и принёс ей сознательно столько вреда…» [10, с. 208]; «это было самое смрадное, тупое и позорное явление русской жизни…» [11, с. 215]; «Вы говорите, он был талантлив. Совсем нет» [11, с. 215]. И далее следует длинный перечень ошибочных суждение Белинского, подтверждающих эту мысль. Приведём только одно из них: «Он первый выпустил мысль о камер-юнкерстве Пушкина» [11, с. 216].
Достоевский объективно характеризует Белинского как западника и русофоба (это признавал сам критик, примеры чего мы приводили раньше в нашей статье [48]). Фёдор Михайлович в письме к Страхову отмечает в Белинском черту, характерную для его единомышленников любых времён: «И с пеной у рта бросился бы вновь писать поганые статьи свои, позоря Россию, отрицая великие явления её (Пушкина), – чтоб окончательно сделать Россию вакантною нациею…» [11, с. 215]. А если учесть ещё и богохульство Белинского, о чём Достоевский говорил неоднократно, то нет ничего неожиданного в том, что в этом же письме Фёдор Михайлович, охваченный праведным гневом, называет критика «шушерой» [11, с. 215], а в послании к А. Майкову – «букашкой навозной» [9, с. 145]. И как логический итог размышлений на данную тему: «именно Белинские, Краевские» и им подобные западники, по Достоевскому, породили «мерзавцев», «бесов» 1860-1870-х гг., в которых «не осталось ничего русского» [9, с. 145]. Понятно, что указанными временными рамками наличие «бесов» в русской жизни не ограничивается. Как частный пример современного проявления бесорусофобии можно привести учебник «История русской литературной критики: советская и постсоветская эпохи» [41], изданный одиозным либеральным «Новым литературным обозрением». Символично, что на обложке сей книги помещена фотография Белинского.
Во-вторых, в «Старых людях», статье из «Дневника писателя» за 1873 год, Достоевский принципиально иначе, чем Игорь Золотусский, говорит о будущем Белинского: «О, напрасно писали потом, что Белинский, если бы прожил дольше, примкнул бы к славянофильству. Никогда бы не кончил он славянофильством. Белинский, может быть, кончил бы эмиграцией, если бы прожил дольше и если бы удалось ему эмигрировать, и скитался бы теперь, маленьким и восторженным старичком с прежнею тёплою верой, не допускающей никаких сомнений, где-нибудь по конгрессам Германии или Швейцарии или примкнул бы адъютантом к какой-нибудь немецкой m-me Гёте, на побегушках по какому-нибудь женскому вопросу» [13, с. 11-12].
В-третьих, остаётся загадкой, на какие источники опирался Золотусский, утверждая очевидную неправду: «Конечно, Белинский никаким социалистом не был, хотя его последние высказывания (в письмах и статьях) полны раздражения и жажды расправы с теми, кто угнетает народ. “Социальность, социальность или смерть”, – писал он, оправдывая гибель тысяч во имя счастья миллионов» [36, с. 92].
Однако Белинский не только был социалистом, (в этом он признавался в письме к В. Боткину от 8 сентября 1841 года [4]), но и вульгарный социологизм, порождённый атеистически-социалистическими взглядами критика, стал основой для его понимания многих проблем, явлений, произведений, о чём мы писали в статье «Белинский: мифы и реальность» [48].
Последние письма и статьи, которые в лучших традициях журналистики Игорь Петрович не называет, последними не были. Они написаны за 6-8 лет до смерти критика в период его мировоззренческой, безнравственной, бездуховной зрелости. Процитируем хотя бы одно высказывание, явно противоречащее транслируемому Золотусским традиционному левому мифу о благородстве Белинского. Сей «благородный» господин писал 13 апреля 1842 года: «Лучшее, что есть в жизни – это пир во время чумы и террор, ибо в них есть упоение, и самоё отчаяние, и самоя скорбь похожи на оргию, где гроб и обезглавленный труп – не более, как орнаменты торжественной залы» [5, с. 504].
Итак, Белинского Игорь Золотусский, автор книги «Гоголь» и ряда христианских статей, эссе (особо отметим текст «Похвала целомудрию» [29]) в 2001 году характеризует с советско-либеральных позиций. С его оценками можно спорить долго. Мы ограничимся двумя итоговыми. Золотусский, следуя указанной традиции, определяет Белинского через высказывание западника Тургенева, назвавшего «неистового Виссариона» «центральной натурой». Эта мысль Тургенева продолжена Золотусским в духе В. Ленина, А. Проханова, З. Прилепина: «И в споре о Гоголе он (Белинский. – Ю.П.) стоял близко к центру. Ибо нетерпение, которое он обнаружил в этом споре, было не только свойством его личности, но если хотите (а если не хотим? – Ю.П.), и народной чертой. Откуда же тогда бунты, революции? Откуда Пугачёв и Степан Разин? И, конечно, метатели бомб, подкараулившие царя на Екатерининском канале?» [36, с. 96].
Ответим кратко на вопрос Золотусского, о котором писали неоднократно. Пугачёв, Разин, народовольцы, революционеры разного толка к собственно русскому – православному – народу, как и Белинский, никакого отношения не имеют. Это духовные выродки, «бесы», объявившие войну тем ценностям и идеям, на которых держался и пока с трудом держится русский мир. И вполне логично, что Золотусский относит к «последним центральным натурам» Андрея Сахарова и Александра Солженицына [36, с. 96].
На наш взгляд, Андрей Сахаров – не просто «русский иностранец», а враг России, выступавший за её расчленение, права ЛГБТ* (признаны в России экстремистскими) и прочие либеральные ценности. Солженицын же – амбивалентно-русский человек, писатель и мыслитель, в котором преобладало духовно не русское начало, о чём также приходилось писать в статьях «Александр Солженицын о творчестве Василия Белова» и «Рассказы Александра Солженицына: чёрно-белое кино».
О творчестве и личности Солженицына Золотусский также размышляет в текстах «С пустым загашником» (2002) [34], «Солженицын и “Выбранные места из переписки с друзьями”» (2005) [33]. «С пустым загашником» – не эссе, а статья. Она – отклик на брошюру Владимира Войновича о Солженицыне «Портрет на фоне мифа» [6]. В данной статье, в отличие от подавляющего большинства публикаций Золотусского XXI века, все цитаты из книжки Войновича сопровождаются внутренними сносками, и видно, что подбор этих цитат – плод внимательного и аналитического прочтения брошюры кумира либеральной интеллигенции. «С пустым загашником» написано в лучших традициях статей Золотусского 1960–1980-х годов.
Множество саморазоблачительных высказываний Войновича, приведённых Игорем Петровичем в начале статьи, свидетельствует об интеллектуальном и духовном уровне автора «Портрета». Этот цитатный водопад завершается точным итоговым суждением Золотусского: «Несоответствие того, что говорится о Солженицыне, с тем, что Войнович говорит, создаёт комический эффект. И отравленные стрелы летят обратно – к тому, кто их послал» [34, с. 303].
Второй блок суждений Войновича предваряется их общей оценкой, заставляющей вспомнить самые хлёсткие статьи «неистового» Золотусского: «Автор “Портрета” выходит на ринг с пустым загашником. Подготовка – средняя школа. Все примеры из школьной программы. Все умозаключения – оттуда» [34, с. 305-306]. Далее следуют цитаты «интеллектуала» Войновича (антисоветчика с примитивным советским «загашником»), подтверждающие правоту критика.
Правда, в данной статье есть и другие оценки автора «Портрета», вызывающие возражение. В них видится мировоззренческая, личностная амбивалентность Золотусского. Вот как, например, характеризуется В. Войнович: «Налицо обидное падение уровня, на лицо кухонная разборка, поданная как идейное несогласие» [34, с. 304].
Тезис о падении уровня аргументируется неаргументированно: «… всё у него покатилось вниз: язык, юмор и мысль» [34, с. 304]. Думаем, что Войновичу падать было неоткуда: не только язык, юмор, мысль, но и не названные Золотусским критерии, определяющие лицо любого писателя (отношение к человеку, народу, России, Богу, следование христоцентричным традициям русской литературы), свидетельствуют о том, что автор «Чонкина» и «Москвы 2042» принципиально ничем не отличается от автора «Портрета».
А почти все примеры, приводимые Золотусским, говорят о том, что одна из главных причин написания памфлета, – это национальная, религиозная несовместимость Войновича с Солженицыным. Она не диагностируется Игорем Петровичем, но часть пути к этому диагнозу им пройдена. Так, Золотусский приводит уничижительные высказывания Войновича о Достоевском и Солженицыне, вызванные тем, что они – в первую очередь русские писатели. Далее публицист справедливо уточняет, что в «провинциальные писатели» у Войновича попадут все классики, «поскольку, по словам И. Ильина, “всякий гений национален, всякое величие почвенно”» [34, с. 306-307].
Думаем, говоря о «Портрете» нужно видеть не только то, о чём в брошюре сказано, но и то, что остаётся за её пределами, являясь фундаментом, определяющим отношение Войновича к Солженицыну и не только к нему. Для либералов-космополитов, Войновича в частности, русскость любого автора всегда была и будет тем, с чем необходимо бороться. К тому же эта русскость чаще всего отождествляется с антисемитизмом. Среди тех, кто называл и называет Солженицына русским аятоллой Хомейни, находит в его книгах проявление антисемитизма, этнические евреи составляют большинство. И Владимир Войнович один из них.
Игорь Петрович в статье «С пустым загашником», как и в других публикациях, данную тему, думаем, сознательно обходит стороной. В отличие от него и многих других авторов, Солженицын довольно откровенно и не раз писал о том, как в СССР и на Западе реагировали на еврейскую тему в его книгах. Пожалуй, самая шумная и статусная история произошла в США в 1984–1985 годах. Интерпретация Львом Лосьевым сюжета из «Красного колеса» (убийство евреем Богровым Столыпина как национальная месть) в итоге вызвала шквал обвинений Солженицына в антисемитизме, прежде всего в ведущих американских СМИ. Дело дошло до слушания в Комитете по иностранным делам Сената Соединённых Штатов.
В заключительной части главы «Тревога Сената» из книги «Угодило зёрнышко промеж двух жерновов», где подробно и поучительно Солженицын повествует о данной истории, есть слова: «Но никогда бы не подумал, что в Соединённых Штатах литературная жизнь может подпасть под Слушание и Расследование» [58, с. 593].
На Родине с подобной проблемой неадекватного реагирования на еврейскую тему писатель столкнулся гораздо раньше. В книге «Двести лет вместе» (в главе «В лагерях Гулага») Солженицын рассказывает о восприятии его пьесы «Республика Труда» семьёй Теушей, «верными друзьями- евреями» [57, с. 340]. Эта реакция была не просто резко негативной: по словам Солженицына, ему был предъявлен ультиматум: «…если я не уберу или по крайней мере не смягчу Соломонова (героя пьесы. – Ю.П.) – разорена будет вся наша дружба, и стало быть – они (Теуши. – Ю.П.) – не хранители далее моих рукописей. И, более того, предсказали, что самоё имя моё будет невозвратно утеряно и опозорено, если я оставлю в пьесе Соломонова. Почему не сделать его русским? – поражались они» [57, с. 340].
Как в данном контексте не вспомнить слова Михаила Меньшикова, который более ста лет назад точно определил единственно правильное изображение евреев для большинства СМИ и издательств: «Каждый современный русский беллетрист может выставлять сколько неугодных личностей русского, французского, немецкого происхождения. Но отрицательный тип, взятый из еврейской среды, – это гроб для автора (здесь и далее в цитатах разрядка наша. – Ю.П.). Такому автору дорога в русскую литературу закрыта. Ведь евреи – исключительно обидчивые люди: заденешь одного из них, они уже считают, что оскорблён весь народ» [56, с. 267-268].
Справедливость этих слов подтверждают, в частности, примеры из творчества Марины Цветаевой. Её «История одного посвящения» была издана через 33 года после написания, а «Мой ответ Осипу Мандельштаму» опубликован через 66 лет.
Итак, обходя стороной космополитически-еврейскую определяющую личности и мировоззрения Войновича, Золотусский ошибочно сводит духовно-религиозно-национальный конфликт автора «Портрета» с Солженицыным к «кухонной разборке». И думаем, Войнович с его известным отношением к России и русским мог только ёрнически воспринять правильные слова Игоря Петровича, ему адресованные: «…хотелось бы, чтоб мы были не беспамятными бродягами в человечестве, а, говоря словами Бердяева, виновными сынами» [34, c. 308].
В эссе «Акварель с маками» (2003) Золотусский называет Виктора Конецкого «одним из последних романтиков» Санкт-Петербурга, построенного «царём-романтиком» [14, с. 192]. Не ясно, какой смысл вкладывает автор в понятие «романтик», если традиционный, то романтики, на наш взгляд, – явление вневременное. Только соотношение их с «прагматиками» (слово из эссе) в каждую эпоху и в каждом поколении разное.
В целом же Игорь Петрович использует заезженный и уязвимый журналистский штамп: последний романтик, последний классик и т.п. «Последний» предполагает смерть явления, литературы, истории, человека вообще, что, как известно, ещё не произошло.
Трудно не прокомментировать и другое утверждение Золотусского: Конецкий – это «“первый ряд четвёртого поколения”, как назвали пришедших в литературу детей войны» [14, с. 193]. «Четвёртое поколение» – столь экзотическую терминологию, представленную как общее место в критике, литературоведении, мы встречаем впервые. Поэтому хотелось бы знать: кто её породил и использует, а также каких писателей относят к первому, второму и третьему поколениям?
Там, где Золотусский переходит от сомнительных литературоведческих пируэтов к оценкам Конецкого-человека, с автором чаще всего соглашаешься. Особенно запоминаются и характеризуют Виктора Викторовича эпизоды, в которых он, не смотря на то, что с трудом передвигался, проявлял себя по отношению к Золотусскому как «заботливая нянька».
Сюжет из блокадного детства Конецкого заслуживает внимания по понятным, думаем, причинам. В один из приездов Игоря Петровича в Ленинград, Конецкий повёз его в район Новой Голландии, где прошло блокадное детство будущего писателя. То, что поведал Золотусский далее, безмерно потрясает, и об этом нужно помнить всем, кто хочет остаться человеком, а не идти в ногу с разного типа либерально-фашиствующими переписчиками истории.
«Мы зашли в подъезд этого дома. Под куполом изогнутого потолка тянулась на второй этаж лестница <…>.
“Вот здесь, вдоль стен, – сказал Виктор, – стояли по стойке смирно замороженные трупы. Мы поднимали их с пола, потому что они перекрывали проход. И они стояли тут до весны, и хотя это были мёртвые тела, они так высохли, что не пахли”» [14, с. 196].
При всех верных характеристиках Конецкого-человека есть одна, через которую проявилась неизменная особенность Золотусского, отмеченная нами ранее, – недостаточное знание истории XX века. Вот что, например, говорится о герое эссе: «Конецкий был не только писатель, но и офицер русского флота, а русский офицер (да ещё моряк) при любых обстоятельствах остаётся мужчиной» [14, с. 194].
Однако общеизвестные факты сей миф о русских офицерах не подтверждают: далеко не все из них оставались мужчинами – людьми воинской чести – в Первую мировую, в Февральскую и Октябрьскую революции, в Гражданскую и Отечественную, а также другие поздние войны вплоть до современной, названной СВО. То есть, красивый образ должен иметь необходимое «заземление» – не противоречить жизненным реалиям. У Игоря Петровича же страсть к красивым образам и безосновательным обобщениям порождает немало оценок практически в каждом тексте, с которыми невозможно согласиться.
Но вернёмся к эссе «Акварель с маками». После смерти Конецкого Золотусский в 2003-м задаёт себе вопросы: «Почему мы не виделись последние двадцать лет? Почему, приезжая в Питер или проезжая через него помногу раз в году, я не позвонил ему и не зашёл?» [14, с. 200]. Ответ на эти вопросы последовал такой: «Он-то в Москву не наведывался, да и по Петербургу передвигался с трудом. Моя вина. Моя глупая боязнь, что у него другая жизнь (он женился), что позабыл меня, что… да Бог знает, что это “что”» [14, с. 200].
Аргументы Золотусского «женился», «другая жизнь» абсолютно не убеждают, ведь ни для кого не было секретом, что Конецкий всё это время был страшно одинок, к тому же страдал запоями и нуждался в помощи. Как пример альтернативного поведения человека, у которого доброе, дружеское отношение к Конецкому неоднократно подтверждалось поступками, назовём Валентина Курбатова. Он, житель Пскова, в своих письмах и не только сострадательно говорит о катастрофическом состоянии Конецкого («А в Ленинграде несчастный Конецкий пил второй месяц подряд и просил о помощи» [59, с. 208]; «Бедный Виктор Викторович! Как вопиюще одинок» [59, с. 249]; «Лифт (в доме Конецкого. – Ю.П.) не работает третий месяц, и он не может выйти посидеть в скверике, потому что потом не поднимется обратно… Вот и сидит запечатанный в квартире…» [59, с. 497]), но и действенно реагирует на происходящее: «Понесло ещё меня в Ленинград в очередной раз вырывать Конецкого из тяжёлого запоя» [59, с. 235]; «Ездил в Ленинград, поглядеть на доброго Конецкого, который написал хорошие воспоминания о Казакове…» [59, с. 249]; «…ездил хоронить Конецкого» [59, с. 534].
Думаем, примыкает к «Акварели с маками» более ранний текст «Вместо реквиема» (1998) [16], который помогает понять Золотусского как человека и творческую личность. В нём Игорь Петрович подробно рассказывает о своей деятельности в «Литературной газете» с 1990 по 1994-е годы. Хотя формально и фактически эта статья посвящена смерти «ЛГ» (тираж которой в перестройку достигал 6 миллионов), наступившей, по версии автора, в конце лета 1998 года.
Эпизод, где повествуется об условиях принятия критика на работу в июле 1990-го на должность редактора отдела русской литературы, заслуживает особого внимания, так как через него точно передаётся атмосфера того катастрофического времени. Главного редактора газеты Фёдора Бурлацкого (известного беспринципного функционера-болтуна) и его заместителей, со слов Золотусского, интересовал только один вопрос:
«– Вы член партии? – спросили меня.
– Никогда не состоял, – ответил я.
Этот ответ вызвал бурю восторга. “Замечательно! Превосходно! То, что нам нужно!” – такова была реакция главного редактора и его замов» [16, с. 290].
Однако уже в августе 1991-го Бурлацкий был смещён с поста из-за неправильного поведения в дни «путча». Новым главным редактором газеты был избран Аркадий Удальцов, которого Золотусский называет «старшим офицерским чином из команды Чаковского» [16, с. 292], руководившего газетой почти 30 лет. Удальцов, взявший курс на «реставрацию всего и вся» [16, с. 293], вскоре предложил Золотусскому покинуть издание. На слова главреда «Вы не вписываетесь в нашу команду» Игорь Петрович, по его версии, ответил: «Конечно <…> Вы все члены КПСС, а я беспартийный. Так, может, надо уходить вам, а не мне?
Но уйти через некоторое время пришлось всё же мне» [16, с. 293].
Дальнейшая, почти трёхлетняя, работа принципиального Золотусского в «ЛГ» при таком редакторе и его команде, да ещё после прозвучавшего заявления, выглядит практически необъяснимо.
Говоря о том, чем занимались Удальцов и его окружение в 1990-е (деньги от субаренды здания, рекламы и других услуг, дачи в Переделкино и т.д., и т.п.), Игорь Петрович совершенно обходит стороной собственное потакание дельцам от литературы, журналистики и свою деятельность редактора отдела «Литературной газеты».
Частично восстановить одно из главных направлений деятельности удальцовской команды помогает письмо Виктора Астафьева в газету от 20 ноября 1991 года. В нём, в частности, говорилось: «Очень жаль, что “ЛГ” даёт возможность литературным, а чаще – окололитературным шавкам, рвать то у Распутина, то у Белова штаны» [1, с. 599]. Виктор Петрович также справедливо утверждает, что «видные писатели» почти перестали публиковаться в «ЛГ», «полосы которой забивались и забиваются в последние годы чем угодно, но только не теми делами и материалами, которыми надлежит ей заниматься соответственно названию своему» [1, с. 599].
Возникает неизбежный вопрос: как Золотусский мог так долго находиться в этой русофобско-литературной клоаке и не ощущать собственной ответственности, вины за происходящее в газете и с газетой? В одном Игорь Петрович безусловно прав: «ЛГ» при Удальцове, по сути, умерла. И возрождать её пришлось Юрию Полякову в 2000-е, но это уже другая история.
В эссе «Непривычное дело» (2002) [26] сообщаются новые факты о работе Золотусского в «ЛГ»: «В 1992 году я работал в “Литературной газете”. Близилось шестидесятилетие Белова. Я пошёл к главному редактору (тогда им был А. Удальцов) и сказал, что мы должны отметить эту дату. Но вчерашний матёрый партийный волк, переквалифицировавшийся в “демократа”, ответил мне рычанием. Какой Белов? Да он же антисемит. Он не верит в реформы. Он квазипатриот. Мы осрамимся перед людьми.
Единственное, на что этот волк согласился, так это дать заметку, в которой, помянув о юбилее, разделать юбиляра за его взгляды. Это попытался сделать один преуспевающий беллетрист. Он сел при мне за машинку и тут же отстукал приветствие не приветствие, некролог не некролог.
23 октября, в день рождения Белова, в “Литературной газете” не появилось и заметки. Единственное, что я смог сделать, – отправить автору “Привычного дела” телеграмму, да и то не от газеты, а от своего имени» [26, с. 183-184].
Непонятно, почему Золотусский, «смело» именующий Удальцова дважды волком, не решился назвать фамилию беллетриста. Есть в этом, на наш взгляд, компромиссный изъян в позиции Игоря Петровича, проявившийся и в другом. Телеграмма – это хорошо, но, когда так поступают с русским классиком (а это типичный пример), работник издания, думаем, должен его покинуть.
Трудно удержаться и от вопроса: зачем текст о Белове, где так мало говорится о творчестве писателя, завершается девятью абзацами, не имеющими никакого отношения к теме эссе? Своё отношение к Дзержинскому и другим, по выражению Золотусского, «монстрам», думаем, автор мог выразить в другом тексте. К тому же – и здесь видится явное нарушение логики – почему именно место политических «монстров» должен занять В.И. Белов?
Он, великий русский писатель (отсутствующий в учебниках литературы подобных тому, где, по словам Золотусского, есть «кто угодно он Константина Симонова до Натальи Ивановой» [26, с. 182]), стоит и будет стоять в одном ряду с выдающимися художниками слова XIX-XXI веков. А место «исторических фигур» (Золотусский) типа Ф. Дзержинского и ему подобных в свободной от большевиков и либералов России должны занять П. Врангель, С. Марков, Г. Жуков, А. Покрышкин, А. Матросов, Е. Родионов и многие другие достойные сыны – герои нашего Отечества.
В этом же эссе в очередной раз проявляется поразительная амбивалентность мировоззрения Золотусского. Очень точные оценки «Привычного дела» («общенациональное событие» [26, с. 179], «христианская повесть» [26, с. 180] и другие) контрастируют с явно ошибочными суждениями, как, например, следующим: «…общество после 1991 года развалилось на партии, каждая из которых смотрела на своего антипода через прицел оптической винтовки. Ни о каком мире или примирении речи быть не могло. К тому же общая, связующая его отдельные части идея умерла» [26, с. 182].
Очередной запоминающийся образ про оптический прицел характеризует лишь либералов и их «разношерстных» сторонников, типа В. Астафьева. Самое неопровержимое подтверждение тому – омоченное в крови письмо 42-х «Писатели требуют от правительства решительных действий» [55] и отмена русских писателей на всех каналах телевидения и в государственно-либеральных СМИ в 1990-е годы.
Непонятно также, о какой исчезнувшей общей идее говорит Золотусский. Её никогда не было и быть не может между ненавистниками Христа и России и теми, кого Игорь Петрович называет их антиподами. Поэтому борьба между враждебными силами – явление неизбежное, возникшее, вопреки версии Золотусского, не после 1991 года, а гораздо раньше.
В этом, 2026-м году, скончался Аркадий Петрович Удальцов. В некрологе, подписанном Леонидом Колпаковым [47], сказано много добрых слов об усопшем. Но им не веришь, помня о печальной судьбе газеты и о фактах сообщаемых Золотусским в «Непривычном деле», «Вместо реквиема», а также о многом другом.
В книгу Золотусского «От Грибоедова до Солженицына: Россия и интеллигенция» вошло эссе о Викторе Астафьеве «Невесёлый солдат» (2001) [23] – отклик на смерть писателя. Примерно 75% текста занимают три письма Виктора Петровича Золотусскому, сопровождаемые миникомментариями и общими суждениями об Астафьеве. Их первоначально и приведём: «Загнанный, как и все мы при советской власти, в вольер, он таил и копил силу для броска. И при первых кликах свободы обрушил властную ограду.
Но и ещё раньше, когда собратья его мирно паслись на казённой травке, он публично назвал Солженицына великим писателем. Это был поступок, равный подвигу.
Он высоко ставил имя Константина Воробьёва, в то время почти не печатаемого, писавшего о плене и неугодного верхам» [23, с. 167-168].
Как почти всегда у Золотусского, сказано красиво, создан запоминающийся образ, но его составляющие не соответствуют жизненно-творческим реалиям жизни Астафьева и разрушают сей образ изнутри.
Во-первых, далеко не все писатели были «загнаны в вольер». Назовём только некоторых прозаиков, избежавших в своём творчестве советской «уздечки», по собственной воле оказавшихся вне «вольера»: Юрий Казаков, Георгий Семёнов, Евгений Носов, Василий Белов, Константин Воробьёв, Виктор Лихоносов, Леонид Бородин, Олег Волков, Вера Галактионова, Владимир Личутин, Анатолий Ким, Вацлав Михальский, Анатолий Байбородин.
Во-вторых, в «вольере» Астафьев писал лучше, чем вне его. Достаточно сравнить первую и вторую редакции «Пастуха и пастушки» (смотрите нашу статью «Две редакции “Пастуха и пастушки” как путь к пониманию «позднего» Астафьева» [49]). А повести и роман «Прокляты и убиты», созданные после «вольера», – это катастрофа Астафьева-художника, это великая неправда о человеке и времени, о чём мы уже писали [49], [51], [54].
В-третьих, то, что Игорь Петрович называет подвигом, даже если смотреть на сей факт через увеличительное стекло, подвигом не является. Тот же Константин Воробьёв, которого любил Астафьев и любит Золотусский, не просто публично высказался о Солженицыне, а написал письмо в его защиту в редакцию «Литературной газеты» 12 апреля 1972 года [7]. Но о данном письме Игорь Петрович почему-то не вспоминает.
В-четвёртых, издавали Воробьёва, конечно, реже или гораздо реже многих современников, того же, например, Виктора Астафьева. (Он, находясь в «вольере», ещё стал Лауреатом Государственной Премии СССР в 1978-ом, а также Героем Социалистического Труда в 1989-ом). Однако является явным преувеличением утверждение Золотусского, что Константина Воробьёва «почти не печатали». Первая его книга «Подснежник» была опубликована уже в 1956 году, а в 1960-е почти одновременно изданы три повести в столь разных журналах: «Алексей – сын Алексея» («Молодая гвардия», 1963, №11), «Убиты под Москвой» («Новый мир», 1963, №2), «Крик» («Нева», 1962, №7).
Остаётся загадкой, зачем Золотусский в таком объёме приводит три письма Астафьева, предваряя одно из них словами: «Пусть читатель познакомится с этим письмом (я его печатаю впервые)» [23, с. 164]. Всё-таки данное письмо впервые было издано ещё в 1998 году в 14-м томе собрания сочинений Виктора Петровича [3]. Издано за 8 лет до выхода сборника Золотусского «От Грибоедова до Солженицына: Россия и интеллигенция», где это эссе опубликовано. К тому же тираж астафьевского собрания сочинения – 10000 экземпляров, а книги Золотусского – 3000. Помимо всего есть электронный вариант астафьевского пятнадцатитомника.
То есть, на наш взгляд, не следовало в таком объёме публиковать первое, самое громоздкое, письмо, нужно было привести только наиболее важные фрагменты из него. При этом Золотусский, столь щедрый на цитирование, вырезал из оригинала письма два высказывания Виктора Петровича на национальную тему. Первое: «Жалко мне было этих ничтожных грузинов, за двадцать лет, прошедших со дней “Ловли пискарей”, превратившихся в ещё больших ничтожеств, но ещё больше было жалко нас, русских, и себя вместе с ними, так измельчавших, так издешевившихся, в такую беспробудную ложь (самоложь) погрузившихся…» [3, с. 248].
В другом месте Астафьев, говоря о современниках, ставит им в вину то, что они, в отличие от Гоголя, «даже в мерзостях своих, кои мы по ничтожеству нашему, как и злополучные грузины, и выставить на вид» боятся [3, с. 249]. В этой цитате исчезло сравнение «как и злополучные грузины».
Можно предположить, что приведённые изъятия из оригинала письма вызваны несогласием Игоря Петровича с оценками Астафьева. Но это несогласие, думаем, нужно выражать публично, не искажая цензурированием образ «невесёлого солдата». В отличие от Золотусского и почитателей творчества Виктора Петровича, своё несогласие с ним по национальному вопросу мы изложили довольно подробно в вышеназванных статьях. Сейчас лишь добавим: при всей запредельной неправоте Астафьева в суждениях о русских, украинцах, грузинах, евреях и т.д., желательно видеть и правоту писателя в отдельных случаях.
Тот же Золотусский в эссе «Непривычное дело» несправедливо утверждает: «Для Белова всё усложнилось тем, что в 1986 году он написал роман “Всё впереди” (написал всё же Василий Иванович своё выдающееся произведение в 1985-ом, а опубликовал в 1986-ом. – Ю.П.). Он выдал на гора роман-памфлет (очередная литературоведческая фантазия Золотусского, ранее справедливого утверждавшего, что в вопросах теории литературы он не силён, в чём мы ошибочно сомневались. – Ю.П.), роман – обвинительный акт против прозападной интеллигенции, готовой, как он считал, ради того, чтобы “войти в цивилизованный мир”, распродать Россию. Много здесь было предсказано точно, но грубый тон и открытое раздражение по адресу всего нерусского вызвали отторжение читателя. Даже верные поклонники Белова возроптали» [26, с. 181-182].
Почти каждое утверждение в приведённой цитате – мимо цели. Золотусский, как и либеральные авторы до него, находит во «Всё впереди» смыслы, в романе отсутствующие. Неужели главные герои произведения (Медведев, его жена Люба, Иванов, Зуев, Грузь) – представители прозападной интеллигенции, готовой распродать России? Нерусских же героев (подразумевается – евреев) предположительно трое. Один из них, Михаил Бриш, изображён как отрицательный образ, что вызвало шквал самых невероятных и далеко идущих обвинений в адрес писателя – вплоть до человеконенавистничества.
Собственно, такая реакция была предсказуема, и причину её точно определил Виктор Астафьев в письме Владимир Лакшину в 1988-ом году: «Спроси себя наедине, или в “передовом обчестве”, – не было бы гадких евреев в романе Василия Белова, напал ли бы ты на него? Уверен, что нет» [2, с. 344]. Игорь Петрович по той же причине наговорил немало и других несуразностей о «Всё впереди», которые мы не комментируем.
В объёмной статье «Прощай, XX век» (2015) [30] Золотусский сообщает, что недавно по совету друга прочитал книгу Николая Ильина «Трагедия русской философии» [40]. Сей факт, на наш взгляд, характеризует личность Игоря Петровича, круг его интересов, в том числе ту интеллектуально-философскую базу, без которой невозможен полноценный критик, публицист, мыслитель. В этой связи не можем не вспомнить высказывание Вадима Кожинова: «Критик должен быть в той или иной степени и философом, и социологом, и историком, и языковедом, и психологом, и этнографом…» [42, с. 108].
А то, о чём поведал Золотусский, удивляет: он в возрасте примерно 85 лет впервые прочитал Ильина, работы которого, как минимум, 20 лет публиковали разные СМИ – от «Русского самосознания» до «Москвы». Например, ещё в 1996 году из статьи Ильина «Два этюда о Н.Н. Страхове» Золотусский мог узнать об ином подходе к так называемой религиозной философии Серебряного века, который так удивил Игоря Петровича в 2015 году. К тому же Н. Ильина активно цитировали, пропагандировали разные авторы, прежде всего, Капитолина Кокшенёва [43], [44], [45], [46]. Даже в провинции, в Армавирском педагогическом институте, преподаватели и лучшие студенты читали Ильина в начале нулевых. Автор же сих строк, а также Ирина Гречаник (Калус) в указанный период независимо от Ильина, но в унисон с ним писали о поэзии и «философии» Серебряного века [8].
В книге «Трагедия русской философии» Золотусский называет «дерзкой мыслью» суждение Ильина, выглядящее в его интерпретации так: философия Серебряного века – «всего лишь двойник подлинно национальной русской философии девятнадцатого века» [30]. Игорь Петрович не утруждает себя цитированием Н. Ильина, оценки которого работ Вл. Соловьёва, Н. Бердяева и других «мыслителей» Серебряного века на самом деле резче, убийственнее, чем в версии Золотусского. Вот некоторые из них: «…в итоге “религиозная философия” В.С. Соловьёва и его эпигонов оказывается просто зеркальным отражением “научной философии” О. Конта, Г. Спенсера и прочих» [40, с. 161]; «…В.С. Соловьёв (как позже С.Л. Франк) ничуть не скрывал своего духовного родства именно с этим крупнейшим противником (Спинозой. – Ю.П.) христианского теизма в философии Нового времени. <…> … “русский спинозист”, будь то Соловьёв, Франк или кто другой, – это, по сути дела, уже не русский философ» [40, c. 44]; «Но до глубокого усвоения русской философской традиции дело так и не дошло (хотя обрывки мыслей настоящих русских философов Бердяев использовал до конца жизни). Атмосфера “серебряного века” (а Бердяев, хотя и имел задатки философа, был крайне чувствителен именно к “атмосфере” <…>) достаточно быстро исказила его философские взгляды; а эмиграция окончательно изгнала настоящего философа из его души, превратила Бердяева в заурядного (хоть и шумного) популяризатора мнимых “открытий” экзистенциализма» [40, с. 109].
К тому же Золотусский явно невнимательно прочитал книгу Н. Ильина, ибо вопреки мнению автора ставит И.А. Ильина в один ряд с Н.А. Бердяевым и другими «философами» Серебряного века. Иван Ильин, в частности, уже своей книгой «О сопротивлении злу силою» (1925) [39], проложил непреодолимую пропасть между собой и последователями Владимира Соловьёва. А название статьи Ильина «Кошмар Н.А. Бердяева» красноречиво говорит о его отношении к этому «мыслителю». Приведём только одну цитату, подтверждающую вроде бы очевидное, но почему-то неизвестное Золотусскому: «Я всегда не был близок с г. Бердяевым.
20 лет я следил за его публицистической деятельностью и 20 лет я отходил в сторону; до такой степени я всегда считал то, что он делает, философски неосновательным и религиозно соблазнительным» [38, с. 237].
Заканчивая разговор на данную тему, не можем не сказать: зря Игорь Петрович погрузил Павла Флоренского на «философский пароход», где он фактически и идейно никогда не был. Невозможно согласиться и с тем, что Николай Ильин «не очень заставляет себя доказывать» свою точку зрения. Работа Ильина – это классическая научная монография, примечания в ней, где указываются многочисленные источники, занимают 27 страниц [40, с. 571-597].
Сказанное свидетельствует о том, что Золотусский, как минимум, с 1990-х годов жил в мире, исключающем чтение журнальной периодики (хотя бы ведущих изданий типа «Москвы»). Это сказалось на представлении Игоря Петровича о ключевых фигурах отечественной словесности и национальной мысли, на одностороннем видении литературного процесса рубежа XX-XXI веков в частности.
Например, создаётся устойчивое впечатление, что «Год великого перелома» и «Час шестый» из трилогии Василия Белова (лучшего творения в нашей литературе об эпохе коллективизации) Игорь Петрович так и не прочитал. Как не прочитал «Тяжесть креста» того же Белова, повесть «Дочь Ивана, мать Ивана» и гениальную публицистику Валентина Распутина, разножанровые произведения Леонида Бородина, Веры Галактионовой, Александра Проханова, Владимира Личутина, Вацлава Михальского и многих других писателей, без творчества которых нельзя представить литературу указанного периода.
Закономерно, что этот период в статье «Прощай, XX век» Золотусский оценивает на примере текстов преимущественно русскоязычных авторов. Хорошо, конечно, что Игорь Петрович даёт точные негативные оценки произведениям Л. Улицкой*, Д. Быкова*, В. Пелевина, М. Шишкина*, статьям В. Ерофеева и Д. Быкова*. Но делается это, на наш взгляд, с опозданием, а периодические комплименты (как в случае с Быковым) видятся неуместными, как и заключительный пафос статьи: «Пожалеем этих ребят, среди которых есть талантливые люди, но заблудившиеся во тьме свободы».
Что эти «талантливые люди», патологические русофобы, написали и наговорили о России и нашем народе не только в последние годы, но и на протяжении всего их «творчества», хорошо известно. Мы писали, например, о профессиональной несостоятельности и русофобии Быкова в 2006, в 2009, в 2012 [50]. Жалеть этих нелюдей мы не можем. Можем лишь сострадать Золотусскому, который на протяжении почти 30 лет был одним из самых ярких критиков, а затем стал журналистом – популяризатором известного, в том числе старых и новых, ложных мифов…
Об этом свидетельствуют и многочисленные интервью Золотусского. Например, в 2000 году в числе двух ненаписанных за жизнь книг Игорь Петрович назвал работу о Лермонтове. Видимо, хорошо, что такое желание Золотусского было не осуществлено. То, что он говорит о Лермонтове, – это набор примитивных клише с принципиальнейшей фактологической ошибкой, на которой держится советско-либеральное, русофобское восприятие Михаила Юрьевича. Процитируем Игоря Петровича: «Можно, конечно, вспомнить лермонтовские “мундиры голубые” (давно доказано, что эту подделку 1870-х русский гений не писал. – Ю.П.), но для Лермонтова это была его власть» [37, с. 329]. И далее Золотусский говорит языком отвратительных либеральных СМИ времён «Огонька» В. Коротича: «Но неужели вы думаете, что Лермонтов хотел мужицкой революции? И чтоб кухарка управляла государством?» [37, с. 329].
Естественно, интервьюер задал вопрос (думаем, очень неудачно) о самой позорной публикации Золотусского «Сердце Ельцина», отношение к которой нами давно выражено [52]. Вот этот щадящий Игоря Петровича, не передающий сути его статьи, вопрос: «Я читал вашу статью “Сердце Ельцина”. В ней <…> вы писали, что Ельцин заслуживает доброго слова в истории. Ваше отношение к эпохе Ельцина?» [37, с. 329].
Золотусский в своём хвалебнословии Ельцину, падший до уровня мандельштамовской «Оды Сталину», в книге «Гоголь» и во многих статьях 1970-1980-х гг., справедливо писавший о том, что всегда нужно начинать с себя, с собственной греховности, в данном случае мыслит, думаем, не по-христиански. Он говорит: «Это было не моё время… Перейти <…> в мир постсоветской реальности я не смог» [37, с. 329]. Сам Игорь Петрович, видимо, «запамятовал», а интервьюер ему почему-то не напомнил, как он успешно вписался в постсоветскую реальность…
Мы можем, конечно, подробно ещё показать концептуальную, оценочную, фактологическую уязвимость эссе «Гоголь и Достоевский» (2000) [18], «Булгаков и Сталин» (2000) [15], «Невольник чести» (2000) [25], «Невесёлый солдат» (2001) [23], «Сияющий фонтан» (2003) [32] и других публикаций, но не будем это делать потому, что вывод из сказанного и без разбора названных текстов очевиден.
Приведём только несколько разнокачественных примеров. В начале «Сияющего фонтана» (самого объёмного текста в книге 2006 года, который назвать эссе язык не поворачивается) сообщается: «Когда судьба свела их (Фёдора Тютчева и Елену Денисьеву. – Ю.П.), ей было двадцать пять, ему сорок восемь» [32, с. 98]. Однако через двадцать страниц поэт и его возлюбленная помолодели на пять лет каждый: «Ей было двадцать лет, ему сорок три» [32, с. 112].
В эссе «Джордж Буш и Фёдор Достоевский» (2002) [19], говоря о современных коммунистах, называемых «красными горлопанами», Золотусский своеобразно аттестует их и «новых русских», о коих говорит более осторожно: «Но никто из них никогда не падёт на колени перед своими согражданами (как это сделал Родион Раскольников) и не попросит у них прощения. Боюсь, что новые русские не сделают этого» [19, с. 273]. Игорь Петрович в очередной раз нас чрезмерно удивил. Не открывая Америк, скажем: мольба о прощении из уст Раскольникова не прозвучала вообще. Об этом эпизоде в романе говорится так: «…и слова “я убил”, может быть, готовившиеся слететь у него с языка, замерли в нём. Он спокойно, однако ж, вынес все эти крики и, не озираясь, пошёл прямо через переулок по направлению к конторе» [12, с. 405-406].
По объективным и субъективным причинам (арест отца, позже – матери, детский дом и т.д.) Золотусский в статьях и эссе постоянно возвращается к периоду правления Сталина. И его видение этого руководителя СССР и в целом советского времени, в контексте которого рассматриваются судьбы и творчество писателей, не изменилось на протяжении жизни. Поэтому мы можем повторить то, что писали в 2006: Золотусскому не хватает объёмного представления о Сталине, времени, человеке. Его историческое мышление чёрно-белое, как он когда-то точно определил мировоззрение авторитетных советских учёных. Только в отличие от них, у Золотусского оно либерально обусловлено. Например, судьба Михаила Булгакова сводится к очень искажённым взаимоотношениям писателя со Сталиным в эссе «Булгаков и Сталин» (2000) [15]. Игорь Петрович выборочно приводит известные документы, пересказывает ещё более известные сюжеты, но реальный Булгаков, его жизнь и творчество не вмещаются в версию критика. О таком Михаиле Афанасьевиче, который даже не подразумевается в эссе и других текстах Золотусского, мы также уже писали [53].
Итак, профессиональный брак преобладает в «позднем» творчестве Золотусского. Не знаем, что больше повлияло на это – смена амплуа, возраст, непреодолённые старые мифы, амбивалентность личности автора. Но знаем точно, что качественные и часто блестяще написанные тексты Золотусского (о них речь шла в нашей статье 2006-го года [52]) наверняка останутся в истории русской критики и публицистики. Как останутся немногие эссе XXI века: «Женщина и мужчина» (2000) [20], «Интеллигенция: смена вех» (2001-2004) [21], «Не возлюби ближнего как самого себя» (2001) [24], «Похвала целомудрию» (2003) [29], «Толстой читает “Выбранные места”» (2002) [35]. Неудачные же работы Игоря Петровича дают повод для разновекторых размышлений. Одно из них таково: да, в России нужно жить долго, но пишущий человек должен вовремя – на творческом пике – остановиться. От профессионального падения вниз остаётся след, который влияет на восприятие любого автора.
Использованные источники:
1. Астафьев В. В редакцию «Литературной газеты». 20 ноября 1991 // Астафьев В. Нет мне ответа…: эпистолярный дневник. – Москва : Эксмо, 2012. – С. 598–599.
2. Астафьев В. Письмо В. Лакшину. 1998 // В. Астафьев / Собр. соч. в 15 т. Т.14. Письма, 1961-1989 гг. – Красноярск : ПИК «Офсет», 1998. – С. 342–345.
3. Астафьев В. Письмо И. Золотусскому. 1.08.1986 // В. Астафьев / Собр. соч. в 15 т. Т.14. Письма, 1961-1989 гг. – Красноярск : ПИК «Офсет», 1998. – С. 247–250.
4. Белинский В. Письмо В.П. Боткину. 8 сентября 1841 // В. Белинский / Собрание сочинений. В 9-ти томах. Т.9. Письма 1829-1848 гг. – Москва : Художественная литература, 1982. – С. 478–486.
5. Белинский В. Письмо В.П. Боткину. 13 апреля 1842 // В. Белинский / Собрание сочинений. В 9-ти томах. Т.9. Письма 1829-1848 гг. – Москва : Художественная литература, 1982. – С. 503–508.
6. Войнович В. Портрет на фоне мифа. – Москва : Изд-во ЭКСМО-Пресс, 2002. – 192 с.
7. Воробьёв К. В редакцию «Литературной газеты» // К. Воробьёв / Собр. соч. в 3 т. Т.2. Повести, рассказы, из архива писателя. – Москва : Современник, 1991. – С. 476-478.
8. Гречаник (Калус) И. Религиозно-философские мотивы русской лирики рубежа XIX-XX столетий. – Москва : Спутник +, 2003. – 171 с.
9. Достоевский Ф. Письмо Ап. Майкову. 9 октября 1870 // Ф. Достоевский / Полн. соб. соч. в 30 т. Т.29. Книга 1. – Ленинград: Изд-во «Наука», 1980. – С. 144–147.
10. Достоевский Ф. Письмо Н. Страхову. 23 апреля 1871 // Ф. Достоевский / Полн. соб. соч. в 30 т. Т.29. Книга 1. – Ленинград: Изд-во «Наука», 1980. – С. 206–208.
11. Достоевский Ф. Письмо Н. Страхову. 18 мая 1871 // Ф. Достоевский / Полн. соб. соч. в 30 т. Т.29. Книга 1. – Ленинград: Изд-во «Наука», 1980. – С. 214–217.
12. Достоевский Ф. Преступление и наказание // Ф. Достоевский / Полн. соб. соч. в 30 т. Т.6. – Ленинград : Изд-во «Наука», 1973. – С. 5–422.
13. Достоевский Ф. Старые люди // Ф. Достоевский / Полн. соб. соч. в 30 т. Т.21. – Ленинград: Изд-во «Наука», 1980. – С. 8–12.
14. Золотусский И. Акварель с маками // И. Золотусский / От Грибоедова до Солженицына: Россия и интеллигенция. – Москва : Молодая гвардия, 2006. – С. 192–201.
15. Золотусский И. Булгаков и Сталин // И. Золотусский / От Грибоедова до Солженицына: Россия и интеллигенция. – Москва : Молодая гвардия, 2006. – С. 148–154.
16. Золотусский И. Вместо реквиема // И. Золотусский / На лестнице у Раскольникова. Эссе последних лет. – Москва : Фортуна Лимитед, 2000. – С. 289–294.
17. Золотусский И. Гоголь. – Москва : Молодая гвардия, 1979. – 511 с.
18. Золотусский И. Гоголь и Достоевский // И. Золотусский / От Грибоедова до Солженицына: Россия и интеллигенция. – Москва : Молодая гвардия, 2006. – С. 44–52.
19. Золотусский И. Джордж Буш и Фёдор Достоевский // И. Золотусский / От Грибоедова до Солженицына: Россия и интеллигенция. – Москва : Молодая гвардия, 2006. – С. 269–273.
20. Золотусский И. Женщина и мужчина // И. Золотусский / От Грибоедова до Солженицына: Россия и интеллигенция. – Москва : Молодая гвардия, 2006. – С. 260–264.
21. Золотусский И. Интеллигенция: смена вех // И. Золотусский / От Грибоедова до Солженицына: Россия и интеллигенция. – Москва : Молодая гвардия, 2006. – С. 251–258.
22. Золотусский И. На лестнице у Раскольникова. Эссе последних лет. – Москва : Фортуна Лимитед, 2000. – 320 с.
23. Золотусский И. Невесёлый солдат // И. Золотусский / От Грибоедова до Солженицына: Россия и интеллигенция. – Москва : Молодая гвардия, 2006. – С. 164–169.
24. Золотусский И. Не возлюби ближнего как самого себя» // И. Золотусский / От Грибоедова до Солженицына: Россия и интеллигенция. – Москва : Молодая гвардия, 2006. – С. 246–250.
25. Золотусский И. Невольник чести // И. Золотусский / От Грибоедова до Солженицына: Россия и интеллигенция. – Москва : Молодая гвардия, 2006. – С. 222–225.
26. Золотусский И. Непривычное дело // И. Золотусский / От Грибоедова до Солженицына: Россия и интеллигенция. – Москва : Молодая гвардия, 2006. – С. 179–185.
27. Золотусский И. Оглянись с любовью // Литературное обозрение. – 1980. – №12. – С. 30–34.
28. Золотусский И. От Грибоедова до Солженицына: Россия и интеллигенция. – Москва : Молодая гвардия, 2006. – 347 [5] c.
29. Золотусский И. Похвала целомудрию // И. Золотусский / От Грибоедова до Солженицына: Россия и интеллигенция. – Москва : Молодая гвардия, 2006. – С. 322–327.
30. Золотусский И. Прощай, XX век // Родная Кубань.
31. Золотусский И. Русская звезда // И. Золотусский / На лестнице у Раскольникова. Эссе последних лет. – Москва : Фортуна Лимитед, 2000. – С. 107–148.
32. Золотусский И. Сияющий фонтан // И. Золотусский / От Грибоедова до Солженицына: Россия и интеллигенция. – Москва : Молодая гвардия, 2006. – С. 97–116.
33. Золотусский И. Солженицын и «Выбранные места из переписки с друзьями» // И. Золотусский / От Грибоедова до Солженицына: Россия и интеллигенция. – Москва : Молодая гвардия, 2006. – С. 155–163.
34. Золотусский И. С пустым загашником // И. Золотусский / От Грибоедова до Солженицына: Россия и интеллигенция. – Москва : Молодая гвардия, 2006. – С. 302–309.
35. Золотусский И. Толстой читает «Выбранные места» // И. Золотусский / От Грибоедова до Солженицына: Россия и интеллигенция. – Москва : Молодая гвардия, 2006. – С. 124–138.
36. Золотусский И. Центральная натура // И. Золотусский / От Грибоедова до Солженицына: Россия и интеллигенция. – Москва : Молодая гвардия, 2006. – С. 91–96.
37. Золотусский И. «Я ушёл из этого жанра» (Интервью с Игорем Золотусским) // И. Золотусский / От Грибоедова до Солженицына: Россия и интеллигенция. – Москва : Молодая гвардия, 2006. – С. 328–332.
38. Ильин И. Кошмар Н.А. Бердяева // И. Ильин / Собр. соч. в 10 т. Т 5. – Москва : Русская книга, 1996. – С. 236–243.
39. Ильин И. О сопротивлении злу силою // И. Ильин / Собр. соч. в 10 т. Т 5. – Москва : Русская книга, 1996. – С. 31-220.
40. Ильин Н. Трагедия русской философии. – Москва : Айрис-пресс, 2008. – 608 с.
41. История русской литературной критики: советской и постсоветской эпохи / Под. ред. Е. Добренко, Г. Тиханова. – Москва: Новое литературное обозрение, 2011. – 792 с.
42. Кожинов В. Самое лёгкое и самое трудное дело // В. Кожинов / Статьи о современной литературе. – Москва : Советская Россия, 1990. – С. 105–112.
43. Кокшенёва К. «Левые» старые и «левые» новые. Левое искусство в оценке В.В. Кожинова и современность // К. Кокшенёва / Русская книга. – Москва: ИД «ПоРог», 2007. – С. 23–32.
44. Кокшенёва К. Национальное сознание и проблема всечеловечности в работе В.В. Кожинова «И назовёт меня всяк сущий мне язык…» // К. Кокшенёва / Русская книга. – Москва: ИД «ПоРог», 2007. – С. 4–15.
45. Кокшенёва К. Примкнуть к России, или Способна ли интеллигенция объединяться? // К. Кокшенёва / Русская книга. – Москва: ИД «ПоРог», 2007. – С. 42–50.
46. Кокшенёва К. Элите захотелось портвеша // К. Кокшенёва / Русская книга. – Москва: ИД «ПоРог», 2007. – С. 12–22.
47. Колпаков Л. Он не планировал свою судьбу // Литературная газета. – 2026. – URL: https://lgz.ru/news/on-ne-planiroval-svoyu-sudbu/ (дата обращения: 17.03.2026).
48. Павлов Ю. Виссарион Белинский: мифы и реальность // Родная Кубань.
49. Павлов Ю. Две редакции «Пастуха и пастушки» как путь к пониманию «позднего» Астафьева // Родная Кубань. –
50. Павлов Ю. Дмитрий Быков опаснее, чем коронавирус // Родная Кубань.
51. Павлов Ю. Знаки судьбы «позднего» Виктора Астафьева: о подписи задним числом и «сортирах», браке по расчету и русофобии, о «ребятишках» и абортах // Родная Кубань.
52. Павлов Ю. Игорь Золотусский: путь критика // Родная Кубань.
53. Павлов Ю. Павел Басинский как выразитель болезни современной критики и журналистики // Родная Кубань.
54. Павлов Ю. «Солдатская правда» Виктора Астафьева – кривда о человеке и времени // Родная Кубань.
55. Писатели требуют от правительства решительных действий // Журнал ВЕЛИКОРОССЪ.
56. Ренников А. (Селитренников). Глава из книги «Минувшие дни» // Михаил Осипович Меньшиков : pro et contra. Личность и творчество публициста в оценках современников. – Москва : Знание-М, 2020. – 530 с.
57. Солженицын А. Двести лет вместе. Часть 2. – Москва : Русский путь, 2002. – 552 с.
58. Солженицын А. Угодило зёрнышко промеж двух жерновов: Очерки изгнания. – Москва : Время, 2023. – 880 с.
59. Уходящие острова. А. Борщаговский – В. Курбатов: Эпистолярные беседы в контексте времени и судьбы. – Иркутск : Издатель Сапронов, 2005. – 568 с.
Фото: Олег Булдаков/ТАСС
*лица, признанные иностранными агентами
