Двойной скотч без содовой
Авторский блог Евгений Маликов 14:45 8 июня 2014

Двойной скотч без содовой

Не перегруженное смыслами название дневной программы шотландцев скрывает прямую по воздействию серию номеров, каждый последующий из которых усиливает эффект предыдущего, уплотняет токи напряженной страсти, искровым разрядом нет-нет да и пробивающей пространство между сценой и местами партера. Так я думаю. И никто не помешает мне так считать. Ни один новатор. Ни один охранитель.
0

Меня навязчиво преследует «Южный горизонт» Дэвида Боуи. Я направляюсь от Театрального центра «На Страстном» прямиком на зюйд-вест, и новоджазовый саунд South Horizon сменяется незамысловатой попсой Sex and the Church с той же звуковой дорожки. В голове крутятся кадры из фильма The Buddha of Suburbia. Почему? Ведь за плечами у меня не ТВ-, а иной зрительский опыт – опыт общения с Хореографическими Миниатюрами шотландского балета и танцовщиками из Глазго.

Но я упорно вспоминаю очаровательный и пустой роман Ханифа Курейши «Будда из пригорода»…

На сцене сменяются картинки. Ничего необычного. Современные номера компании, слишком маленькой для «Лебединого озера» и слишком бедной для машинерии «Баядерки». Однако там, где классика берет изысканным эротизмом, утонченным до невидимости, балет из Глазго оглушает чувственностью и порывом. Мы еще ничего не поняли, а нас уже захватило действо, в котором на оси абсцисс – насилие, а на оси ординат – сексуальность.

Не перегруженное смыслами название дневной программы шотландцев скрывает прямую по воздействию серию номеров, каждый последующий из которых усиливает эффект предыдущего, уплотняет токи напряженной страсти, искровым разрядом нет-нет да и пробивающей пространство между сценой и местами партера. Так я думаю. И никто не помешает мне так считать. Ни один новатор. Ни один охранитель.

В «Будде из пригорода» есть терпкая и необузданная похоть, ненаправленная и всеобъемлющая; есть развратные красавицы-брюнетки с экзотической для метрополии внешностью; есть легкое отношение к случайным связям, опасно приближающимся порой к границе, где пол не имеет значения; есть районы, населенные ничуть не лордами.

И еще в романе есть театр.

Примерно такой, как мы увидели в Центре «На Страстном»: труппа без зала, перемещающийся праздник, фанатики без границ. Они не придумали ничего нового для подобного формата. Так работал экономный Дягилев, аскетичными были балеты Баланчина. Малая форма, минимум декора. Русские сезоны и в XXI веке учат прижимистости.

Чем нас удивишь?

Пожалуй, лишь чувственностью. Нам показывали современную хореографию, но. Во-первых, ее современность была хорошей выдержки, а во-вторых, нас никто не поучал со сцены, никто не оскорблял мнимыми сложностями бытия, такими же невыносимыми, как и его легкость, никто не испытывал наше чувство брезгливости. Мы видели красивых девушек и сильных парней. Они изображали то мятущегося креакла, то чоткого пацанчика с раёна, то героя рабочего класса. Все картинки были убедительны, в каждом персонаже хореографы нашли красивую линию, каждого участника шоу по имени жизнь правдоподобно раскрасили актеры.

Возвращение в юность с ее незамутненностью чувств, культом силы, идеалом физического и душевного здоровья; возвращение в простую радость черно-белого мира – вот что подарили мне шотландцы. Да, была попытка поиграть оттенками серого, но и в ней беловоротничковые проблемы не вышли за пределы допустимой жестокости и не превысили дозволенный градус ревности. Ну, мы увидели, что бывает с человеком, когда он начинает задумываться. Особенно над загадочной оппозицией мужское/женское. Простил легко, ибо нигде шотландцы не отступили от красоты.

Красивые тела сплетались в красивые узоры; ноги надежно упирались в землю, а когда надо – легко отталкивали ее ради неба; руки уверенно и резко жестикулировали с выразительностью речи; в позировках и их переменах была соразмерность и гармония современности. Той современности, которая дышит молодостью, а не кислородом из подушки.

«Когда воюют таблетки и нервные клетки, это шейк, бэби, шейк, это молодость, детка», – написал Иван Трофимов и спели «Запрещенные барабанщики», а я подумал, что эта песня хорошо бы дополнила саундтрек The Buddha of Suburbia. И двинулся строго на зюйд-вест.

Вечером в театре Моссовета давали вторую программу шотландского балета. Нас ожидали спектакли «Силуэт» Кристофера Хэмпсона и «Лунный Пьеро» Глена Тетли. Относительно новый «Силуэт» художественного руководителя труппы был решен в неоклассической технике. Пусть ему не хватало дворцовой изысканности опусов Баланчина – мальчика, который видел блеск самого яркого и самобытного двора Европы, все равно, Хэпсон – звезда вечера. Хореограф прошел по краю неоклассики, приблизившись вплотную к Джерому Роббинсу, но до клоунады последнего не дошел. Роббинс у Хэмпсона вышел по-британски сдержанным. И самобытным. Это с одной стороны. А с другой, чуть более грубым, что тоже характерно для Острова. Чередование высокого стиля со сниженной лексикой, причем обсценный хореографический слог подразумевался лишь намеком, стало для меня главной составляющей прелести «Силуэта». Спектакля ни о чем. Спектакля о красоте. И чуть-чуть о смехе. Кстати, тот же язык, что и Хэмпсон, использует у нас Слава Самодуров. Немудрено: триумфатор нынешней «Золотой маски» сложился как хореограф в Британии.

Знакомство с «Лунным Пьеро» началось у меня с музыки. Довольно давно, но, конечно, не в детстве. В нежном возрасте с наследием Шёнберга лучше не знакомиться. Стоит потерпеть, стоит научиться глотать сухую ость его музыки, не оцарапывая горло, чтобы когда-нибудь наткнуться на разукрашенного Шёнберга. Как некогда я наткнулся на балет Алексея Ратманского, который посмотрел не раз. Без раздражения и с интересом. Однако понять, что 21 песня Шёнберга не сложнее для восприятия, чем единственный и любой речитатив Рихарда Штрауса, мне довелось лишь сегодня. Маленький низкобюджетный оркестрик, сопрано по имени Элисон Белл, красивая и отрывистая немецкая речь, перекочевавшая к нам из последних лет LaBelle Époque, уже предчувствующих шрапнель мировой войны, – вот что такое «Лунный Пьеро» в исполнении труппы из Глазго.

Классическое ныне прочтение Тетли не зря считается шедевром – в отличие от Ратманского, американский хореограф рассказал внятную историю. Правда, тот, кого я, по незнанию языка и отсутствию интереса к тексту, принял за Скарамуччу, оказался в программке Бригеллой. Незадача, да. Но Пьеро остался собой, а Коломбина была настолько по-женски привлекательной, что на мелочи не осталось сил. Я пришел смотреть вымученную потугами на интеллект современную хореографию, но увидел бездумный триумф молодости и красоты – вечные ценности вечного танца.

Вечного мира и той внутренней Шотландии, которая отыскалась во мне, ибо и не Шотландия она вовсе – в компании из Глазго даже шотландец всего один.

Я ничего не знал об этой стране, кроме того, что написал Вальтер Скотт, да и то в пересказе Доницетти.

Сегодня я знаю, что Шотландия – не только страна великих игроков в снукер Стивена Хендри, Джона Хиггинса и Стивена Магвайра, но и край танцовщиков. Суровых настолько, что и без шотландцев их ношу спокойно тянут. Красивых настолько, что хочется, чтобы Шотландия была повсюду.

Страна, которая в танце путает шаблоны с баянами, но именно это позволяет ей простодушно не разбавлять скотч чувств водой рассудка.

Фото из спектакля «Лунный Пьеро» предоставлено МТФ им. А.П. Чехова

Подписывайтесь на наш канал в Яндекс.Дзен!

Нажмите «Подписаться на канал», чтобы читать «Завтра» в ленте «Яндекса»

Комментарии Написать свой комментарий

К этой статье пока нет комментариев, но вы можете оставить свой