«Мой действительный учитель, Бурлюк сделал меня поэтом. Выдавал ежедневно 50 копеек. Чтоб писать, не голодая».
Владимир Маяковский
«Критики [подобные Бенуа] западное искусство превратили в глыбу и стали им накатывать, стали душить новое в русской живописи. Мы им открыли это новое в западной живописи. Мы выли и кричали, восхищаясь Сезанном, Гогеном и Ван Гогом — кои открыли нам глаза — не к подражанию, а на возможность свободы. Молодое русское искусство встало на ноги — у Запада и в искусстве великом народном нашей отчизны — мы научились одной великой истине: что нет определенного понимания формы, линии, цветовой инструментовки. Что надо бояться авторитетов. Что надо верить и в свое искусство, и в искусство своей родины. Что Россия не есть художественная провинция Франции!» - кипел Давид Бурлюк в своей брошюре «Галдящие „бенуа“ и новое русское национальное искусство».
Он был сложным и непредсказуемым человеком – возмутителем спокойствия и горячим патриотом, врагом всего старого-отжившего и – знатоком иконографии, богемным фанфароном и крепким семьянином, всю жизнь любившим одну даму сердца – жену Марусю. Давид Бурлюк то хлёстко раздавал «пощёчины общественному вкусу», то углублялся в изучение народных традиций. Поэт, художник, теоретик. С одной стороны – грубые четверостишья: «Каждый молод молод молод / В животе чертовский голод / Все что встретим на пути / Может в пищу нам идти». Именно это стихотворение было процитировано Алексеем Толстым в романе «Хождение по мукам». Вариация на тему предреволюционного декаданса и – деграданса. Будем лопать пустоту! С другой стороны, Бурлюк выдавал томно-лирические строки: «Ты богиня средь храма прекрасная, / Пред Тобою склоняются ниц. / Я же нищий — толпа безучастная / не заметит меня с колесниц».
Родом он из Харьковской губернии. Отец – агроном-самоучка. Мать – хозяйка дома. Происхождение – польско-малороссийское, да ещё и с казацкими корнями. Детство было задиристо-буйным – родной брат случайно выбил Давиду глаз – игрушечная пушка тоже опасная вещица. С тех пор Бурлюк ходил со стеклянным оком, что впоследствии сделалось частью его имиджа – в Серебряном веке предпочитали всё необычное.
Парнишка довольно рано пристрастился к рисованию, а родители не стали препятствовать формированию таланта. Бурлюк обретал умения за границей – например, в модной школе Антона Ажбе, где учились такие будущие титаны, как Игорь Грабарь и Кузьма Петров-Водкин. Вдоволь помотавшись по Европам, юный Бурлюк вернулся в Россию и тут же сошёлся с нонконформистами. Он познакомился с Владимиром Маяковским в Московском училище живописи, ваяния и зодчества. К слову, если бы Маяковским не овладела поэзия, он бы мог стать первоклассным живописцем. Друзья принялись фраппировать почтеннейшую публику – тогда это считалось шиком у интеллектуальной молодёжи. В знаменитом манифесте «Пощёчина общественному вкусу» Бурлюк вместе с Маяковским, Хлебниковым и Кручёных призывал «бросить Пушкина, Достоевского, Толстого и с Парохода Современности». Сочинял этакое: «Душа — кабак, а небо — рвань, / Поэзия — истрёпанная девка, / А красота — кощунственная дрянь…» Молодые футуристы затевали перформансы – например, в ходу был боди-арт. Они разрисовывали свои физиономии и выходили на центральные улицы. В манифестах объяснялось, что раскраска лица – это связь искусства с жизнью. За хулиганские проделки Бурлюка и Маяковского позорно изгнали из училища, но это их не окоротило.
Выставки, диспуты, лозунги, скандалы… Так прокладывал себе путь русский футуризм, который был заимствован из Европы, но по своей глубинной сути отличался от западного. Наш футуризм – это не столько форма, сколько общественно-политический протест – неслучайно большинство футуристов приняли революцию. Стремление к будущему – через слом системы. Бурлюк после революции отправился в Уфу (где бывал и ранее), а затем – на Дальний Восток. Писал картины, устраивал лекции, организовывал кружки. Но затем …перебрался в Японию, а оттуда – в Соединённые Штаты. Поэтому он везде значится, как «русский, американский художник XX века».
В Доме русского зарубежья, что на Таганке, сейчас проходит выставка, посвящённая «башкирскому циклу» Давида Бурлюка. Все произведения датированы 1915-1918 годами. Здесь нет никакой «пощёчины общественному вкусу», зато видна преотличная школа живописи. Это не реализм, но сплав стилей, где сильнее всего звучат импрессионистские ноты. Разве что «Красный полдень» и «Казак Мамай» — это творческое новаторство, игра с цветом и формами.
Давид Бурлюк всегда интересовался этнографией, а в Уфе и её окрестностях у него была возможность изучить нравы и обыкновения сразу нескольких народов – башкир, татар и – веками живущих рядом с ними великороссов. Уфа – пёстрый котёл и сосуществование религий. Вихрь евразийства! Все друг у друга перенимали обычаи – от вышивок до праздничных блюд. Случались и смешанные браки. На картине «Мальчик и девочка» мы видим русского паренька и татарскую отроковицу. Быть может, детская дружба перерастёт в любовь?
Бурлюк часто ездил по деревням – в экспозиции представлены сельские пейзажи – неброская природа, реки Ай и Агидель, озёра, хвойные леса. Художник приглядывался к крестьянскому быту, делая эскизы построек. Великолепна картина «Татарский двор», где на переднем плане – роскошные полотенца, которые в праздновании Сабантуя играют важнейшую роль. Чуть далее – стройный минарет с полумесяцем. Композиция – точна и выверена. Ничто не диссонирует. Тот же минарет мы наблюдаем и в других сюжетах - Бурлюк писал натуру с нескольких ракурсов.
Кроме того, ему позировали жители в своих национальных уборах – тому пример «Голова татарки». На женщине – так называемый калфак, покрытый широким платком. Причём, калфаки в разных областях отличались друг от друга, и казанский вариант – совсем не тот, что в Уфе. Художник стремился передать красоту увиденного, остановить мгновение. На выставке – множество эскизов, зарисовок, мимолётных впечатлений. Картины и рисунки дышат умиротворением.
Эпатаж и буза не являлись для Бурлюка самоцелью – он умел быть консервативным лириком. Его работы «уфимского периода» говорят о том, что талантливый мастер вовсе не увядает в провинции, вдали от громких событий, а лишь оттачивает своё мастерство. Бурлюк умел изображать глаза – все его «Молодые башкиры», «Девушки в платках», «Девочки-татарки» смотрят на нас, как живые.
Не менее хороши натюрморты Бурлюка, допустим, «Букет жёлтых цветов». Прекрасна подача света – всё залито солнцем, дарующим радость. Интенсивно-жёлтые купальницы – эти милые цветочки – помещены в синий кувшин, а, согласно колористической теории, синий цвет лучше всего «раскрывается» близ жёлтого. Тут же – традиционные татарские полотенца с алой вышивкой по белому полю. Буйство красок – всё сочно, густо, но в то же время – воздушно.
«Расцветшая сирень» — это изысканное созвучие бледноватых гроздей и ярко-полосатого коврика. Давид Бурлюк остро чувствовал контрасты – они его подогревали и бодрили. Букет помещён в стеклянный сосуд – он тёмен, тогда как верхняя часть полотна – освещена, а потому вся композиция словно бы разделена по диагонали. А тут ещё одна «Сирень» - на этот раз букет оттеняет оранжевую драпировку, а на переднем плане – полупрозрачный флакон парфюма, принадлежащий супруге Бурлюка.
Кстати, о семейной идиллии! В отличие от своего друга Владимира Маяковского, что вечно влюблялся в писаных красавиц, вроде Татьяны Яковлевой или в роковых фамм-фаталь, типа Лилечки Брик, наш герой был гораздо более скромен в отношениях с дамами. Давид Бурлюк женился на своей подруге детства – Марии Еленевской, студентке московской консерватории. Маруся, как называл её Бурлюк, стала не просто женой и музой, но и соратницей мужа – она участвовала во всех его проектах, скрупулёзно собирала все эскизы, стихи и письма, поддерживала и подбадривала, когда что-нибудь не получалось.
Творческие люди капризны, и Марусенька честно терпела все эскапады Бурлюка. Он же отвечал ей преданностью. «Одною счастлив жёнкой - она любви удел», - признавался Бурлюк в одном из стихотворений. На выставке много её портретов. Она не отличалась выдающейся привлекательностью – обычное лицо, полноватая фигура, широкая кость. Гении Серебряного века en masse не признавали обыденности, ища в своих подругах шик, блеск и демонизм. Тут же – ничего из искомого. Бурлюк сумел выделиться ещё и этим – он предпочитал «крепкий тыл», пока другие мучились от безудержных страстей.
Вот она в жёлтом платье на фоне окна. Простенькая причёска, из украшений – лишь белый воротничок. Но глаза – голубые озёра и – тёплый взгляд, обращённый к зрителю. Вот - Маруся в синем наряде и в кокетливой шляпке. «Портрет женщины с мальчиком» - супруга с Бурлюком-младшим, тоже Давидом. Карандашный набросок «Марусины ручки» - вроде банальная зарисовка, но сколько тут любви!
Больше того, Бурлюк создал несколько портретов Марии в жанре «ню». Эти картины то серьёзны – в духе академической живописи, то гривуазны. Примечательно, что художник писал обнажённой только свою Марусю, если, конечно, не считать натурщиц, что позировали ему в годы учёбы. Умна, терпелива, заботлива была Мария Никифоровна. То был удивительный сплав уважения, восторга и обожания.
Причина, по которой Давид Бурлюк покинул Советскую Россию, до сих пор в точности неясна. Есть версия, что он восхотел нести знамя футуризма в те страны, где об этом течении знали крайне мало. Действительно, Япония и США пребывали вне этих творческих бурь. Однако есть и вариант попроще – мастеру не пришлась по душе Гражданская война с её пертурбациями и кровавым месивом. Он, звавший всех к обновлению, оказался не готов к такому повороту событий. Подавляющее большинство товарищей-футуристов приняли этот вызов, а Маяковский и вовсе сделался поэтом номер один. А Бурлюк всё же склонялся к мирной бытности и семейным ужинам. Безусловно, он испытывал жгучую ностальгию и по памяти писал русские пейзажи. Будучи стариком, дважды гостил в СССР, но так и не вернулся. У каждого – свой путь, а нам остаётся процитировать Владимира Маяковского: «Лез, обезумев, Бурлюк. / Почти окровавив исслезённые веки, / вылез, встал, пошёл и с нежностью, неожиданной в жирном человеке, / взял и сказал: «Хорошо!»
двойной клик - редактировать галерею
