Оставалась последняя палата.
– Тут... – зам начальника госпиталя, майор медицинской службы, замялся... – безнадёжные...
– Так с неё и надо было начинать! – сказал владыка. – Сашка, у нас ещё иконки и поясочки остались?
– Найдём, Владыко! – бодро отозвался Сашка, шофёр и алтарник епископа Дионисия.
Палата была просторная, на четыре койки. Две пустовали. Жалюзи на большом окне были приспущены, свет приглушен.
Когда они вошли, две пары глаз из глубины белых просторных подушек взглянули на них. Один разочарованно вздохнул и с мукой отвернулся к стене, другой заинтересованно привстал на локтях.
Было понятно, что чёрную епископскую рясу и потёртую монашескую скуфейку он видит впервые. В этих, стенах точно.
– Здравствуйте, дорогие мои! – ласково сказал епископ. – Выздоравливаете?
– Выздоравливаем, – как-то нехорошо улыбнулся второй, – вон Колька с третьей кровати за ночь совсем выздоровел, увезли в холодную.
Возникла неудобная пауза. Сашка с осуждением разглядывал наглого.
Раненый был хорошо выбрит, как-то не деланно твёрд внутри, поэтому казалось, что смотрит и говорит с вызовом.
По тому, как легко он поднял и подтянул своё тело, усаживаясь при входе непрошеных гостей, стало понятно, что обеих ног у него нет. Наверное, выше коленей...
– Как Вас зовут?
– Александр, батюшка.
– К епископу надо обращаться «Владыко», – встрял Сашка, которому тёзка сразу не понравился.
– Цыц ты, неугомонный! – приструнил его Дионисий и посмотрел на военмеда: Вы идите, мы сами тут...
– Ага, – обрадовался майор, который тоже чувствовал себя не в своей тарелке, – нам новую партию привезли, побегу принимать.
– С Богом, с Богом! – отпустил его епископ. – Можно, я присяду?
– Конечно, садитесь... – Александр помедлил и неуверенно выговорил: Владыка.
И добавил:
– Только я неверующий.
Владыка придвинул себе железную больничную табуретку с кожаным верхом и сел возле Александра. Сашка остался стоять сзади, и уже заинтересованно глядел на раненого.
– А как же «Не бывает атеистов в окопах под огнём?». Так кажется у этого, вашего? – епископ повернулся к Сашке.
– Летова, – с удовольствием улыбнулся водитель. – Именно так, Владыко.
Александр тоже улыбнулся, и, подумав, ответил:
– Бывают, ещё как бывают. Вот я, например – атеист.
* * *
Епископ Заокский и Южецкий Дионисий был не стар, подтянут и деятелен. То, что его сняли с Москвы и отправили в глухую Заокскую епархию, владыку не расстроило, он рассудительно принял это как волю Божью. Тем более, что вины за собой никакой не знал.
На вопрос: – За что?
Отвечал просто и коротко: «Сожрали».
И, действительно. Стремительное возвышение молодого архипастыря, которого патриарх лично приметил и поставил викарием Московской епархии, и столь же стремительная отставка через год – никак не укладывались в традиционную и громоздкую административную логику Русской Православной Церкви. За исключением вопиющих случаев дисциплинарной или канонической провинности.
Но у Дионисия ни того, ни другого не было.
– Простоват, – говорили осведомлённые люди. – Нашему теляти тех волков не пожрати.
Впрочем, многие жалели о молодом викарии, который деятельно взялся за переплетённую во всех направлениях связями, знакомствами и группами по интересам столичную епархию. От него ждали обновления.
Но оно пришло с другой стороны. Подоспел ковид. И многие из тех, кто активно интриговал против Дионисия, прямо из архипастырских и игуменских покоев «отправились на сторону далече путем иже никто не веси токмо Бог».
А там и СВО началась.
Наш владыка, было затосковавший в захолустье, нашёл себя в волонтёрстве и поездках «за ленту». Патриарх, по прежнему любивший его, дал Дионисию личное благословение, и если не через месяц – то уж точно не реже чем раз в три месяца архипастырь выезжал на фронт, в госпиталя и на полигоны. В армии его полюбили и знали. А враги дали обидное, как им казалось, прозвище «Z-епископ». Коим он, к слову сказать, даже гордился, и не без удовольствия вспоминал в проповедях и интервью.
Денег на волонтёрство в нищей Заокской епархии, конечно, было не собрать, но с московского периода его служения остались у Дионисия верные друзья и благодетели в столицах, которые помогали любимому архипастырю в его благословенной глуши.
Вот и в этой поездке с верным Сашкой они сначала побывали у штурмовиков под Купянском, которым привезли тёплые вещи и медицину, а напоследок завернули в Луганский госпиталь.
* * *
– Крещёный? – незаметно переходя на «ты», продолжил владыка.
– Да, бабушка Настя, земля ей пухом, крестила младенцем. Тайком от родителей, те коммунистами были, при должностях, не дай бог! А она простая, из деревни. Говорят молитвеница была, троих сыновей и дочь на войну отправила, все вернулись, израненные, но вернулись.
– Значит, сын фронтовика?
– Да, и отец воевал, и дед. У русских так принято...
Дионисий получше разглядел его: было Александру лет пятьдесят, может с небольшим. Когда входила медсестра, поменять ему капельницу, включила свет – только тогда и епископ, и Сашка увидели, какой жёлтый цвет лица и рук у раненого, неестественно, резко жёлтый. Особенно на белом.
Второй раненый так и лежал отвернувшись к стене, но не спал, постанывал.
Дионисий молча кивнул на него.
– Совсем плох, - – шёпотом ответил Александр, – сепсис. Делали переливание крови, не помогает. Двое суток выходил к своим с перебитыми ногами и осколком в плече, полз по ночам. Теперь доходит, бедняга...
– А ты как?
– Да обыкновенно. Послали нас втроём: меня, Мангуста и Иваныча, занять траншеи в лесополке, разведать. Там вроде были наши, но потом их перепахал артой хохол, и сутки уже никто не отвечал. Птицу не поднять, хохол рэбом всё давит, короче, малое небо под ним.
Мы и побежали, Иваныч первый, за ним Мангуст, толкаю всех я. От воронки к воронке, где деревце, где блиндаж засыпанный, так и бежим. Слышу, впереди грохнуло, смотрю Иваныча подкинуло и на землю бросило. Мы залегли. Хохол молчит, полежали-полежали, поднялись, подбегаем к Иванычу, а тот всё, остывает. Вытек весь. Минуты три-четыре прошло. Судя по всему, на пэмээнку наступил, а та была с усиленным зарядом, что ли, не знаю, но ногу по пояс оторвало ему, правую. Турникет накладывать некуда...
Мы с Мангустом дальше, забегаем в траншеи, а там и траншей толком уже нет, всё перепахано, и двое наших, двухсотые, присыпаны землёй.
Тут хохлы очухались, начали минами по нам накидывать, траншея у них пристреляна, прямо сразу прилетать стало. И не закопаешься, не спрячешься. Мы обратно. Мангуст опять первым.
Слышим, противное нудение вверху. Всё, дроны подняли по нам.
Причём уже близко, буквально над ухом. Смотрю, Мангуст в присыпанный наполовину блиндаж нырнул, и дрон следом за ним. Бахнуло. Я на землю. Гляжу, его полностью завалило землёй, брёвнами от настила. «Прощай, – думаю, – брат». Полежал-полежал и в нашу лесополку. Упал между корнями, смотрю туда, где Мангуст с Иванычем остались, думаю:
– Сбегали, разведали, мать вашу!
Александр осёкся, посмотрел на владыку.
Тот тихо слушал, наклонясь.
Александр в этот момент увидел их как бы со стороны: лежит раненый на кровати, а над ним наклонился священник.
«Как на дореволюционной открытке» – почему-то подумал он, и усмехнулся.
– Стихло всё, минут через пять-семь слышу вроде стонет кто-то. Прислушался, так и есть. От блиндажа, где Мангуста привалило, доносится. Причём явно так.
«Ну, – думаю, – была не была, сбегаю».
Поднялся и к нему. А он, родимый, уже по плечи из-под земли выкопался. Нож у него окопный хороший был, отцов подарок. Говорит, пришёл в себя сразу после взрыва. Чувствует, кровь из головы по щеке течёт, а руками-ногами пошевелить не может, землёй придавило. И темно, как в могиле.
Стал ямку отлёживать, поворочается-поворочается, землю рыхлую под собой утрамбует, вот уже и просторней стало. Смог рукой шевелить. Ещё поворочался, утрамбовал. Вот и до окопника на поясе добрался. Тут уж дело пошло, нож славный, удобный.
Как наружу голову высунул, воздуха свежего глотнул, так она и поплыла, голова-то. Потерял сознание.
Без сознания и застонал, да громко так.
Хохол нас приметил, однозначно. Видели, как я к Мангусту бежал, как откапывал его. Но не трогали, ждали, чтоб обоих наверняка накрыть.
И когда я его потащил в нашу лесополку, слышу опять – противное нудение за спиной, и всё ближе. Под конец взвизгнул всеми четырьмя моторами и на полной по нам: я в одну сторону, Мангуста толкнул в другую. Он промеж нас и ударил. Уже у самой посадки были, да...
Александр замолчал вглядываясь в какую-то недоступную другим даль, туда, где он и его товарищи остались навсегда. Там по-прежнему грохотало, низко стелился дым от взорвавшихся эфпивишек, живые ползли к своим по мёртвым.
– В общем, наши подобрали. Ноги мне посекло напрочь, и что-то с позвоночником, почки вот стали отказывать...
– А товарищ?
– Мангуст? А что ему сделается, живой. Правда, перепонки напрочь вынесло. И глаз потерял. Я когда очнулся на эвакуации, гляжу: сидит, к дереву прислонился, один глаз забинтован, другой шальной, во все стороны пытается глядеть.
А сам он, как ни в чём не бывало, курит и дым через уши выпускает (перепонок-то нет), улыбается.
Одно слово, Мангуст...
– И ты даже после этого в Бога не веришь?
– А что случилось такого невероятного? Иваныч двести, Мангуст триста, я вот дохожу...
– Почему же ты полез спасать его? Товарища своего? Ради чего?
– Так он же стонет, рядом, стало быть живой.
– Но ведь тебя могли убить.
– Могли, и раньше могли. Бог-то тут причём? Владыка! На этой войне очень много смертей! Случайных, глупых, иногда дурацких.
Я же говорю, отходили по двухсотым, буквально, по ним бежали. И наши там, и хохлы, вперемешку.
Как Вы мне это объясните? За что они все полегли? Где здесь... как это у вас называется... Божий промысел?
К этому вопросу Дионисий был готов, хорошо готов.
– Понимаешь, Александр, это только внешне кажется, что смерти бессмысленны. Господь на войне забирает людей на пике, в верхней точке их жизни. Вот много среди твоих товарищей было воцерковлённых? Кто в церковь ходил, молился по утрам?
– Не очень.
– А когда начинался обстрел, многие о Боге вспоминали?
– Ну, было, кто-то молится начинал.
– Вот, видишь! Опять же, здесь парни за Родину, за други своя жизнь отдавали, вот, как ты, раненых вытаскивая, да просто – землю нашу собой прикрывая, и Церковь тоже.
А на гражданке? Пьянка да наркота, да блуд, прости Господи. Ты откуда родом?
– Из Кром, Орловская область.
– И что, многие из твоих ровесников до пятидесяти дожили?
– Мало, правы Вы, Владыка, кто спился, кто сторчался, кто в бандитских разборках полёг. У нас в классе двенадцать мальчишек было, только двое осталось.
– Видишь, и вы ещё крепкое поколение, рождённые в СССР, а те, что за вами послабже будут. Вот и прибирает их Господь, пока не нагрешили по полной.
У тебя самого дети есть?
– Да, двое – сын и дочка. Взрослые уже, внуков мне подарили.
– Что же на войну пошёл?
– Так ведь лучше я, чем дети мои. Пошёл, чтобы им уже войны не досталось. Да и хохол почти до нас уже допёр, под Курском стояли...
– Понимаешь, Александр, Бог всех любит, всем спастись хочет.
– И хохлам?
– И хохлам. А, как ты думаешь, почему СВО началось? Да потому, что забыли они про Бога напрочь, только про кружевные трусики да про Евросодом думать начали. А они же русские, православные.
– И в рай попадут?
– А почему нет? Если не зверствовали, не насильничали, детей, женщин, стариков не убивали, церкви Божьи не рушили – попадут. Просто им не повезло, по другую сторону правды на войне оказались.
– Сложно у вас всё... Вот Вы говорите, в верхней точке жизни Бог забирает. У нас боец был, Пахомыч, на Кинбурнской косе ещё дело было, под Очаковым. Стояли мы у Геройского, в сосенках. Песочек, всё аккуратненько. В туалет ходить, прошу прощения, одно удовольствие. Взял с собой сапёрную лопатку, выкопал ямку в песочке, потом её же и закопал, с бумагой и, извиняюсь, всем остальным. Чисто, стерильно, как в музее.
Дроны – только разведчики летали, а так – хохол больше по площадям накидывал с того берега лимана. Между нами пять километров воды, вот на том берегу либо саушка выкатится, либо «три топора» поставят – и набрасывают по квадратам. Тоже, знаете, без фанатизма. Раз-два в день.
Пахомыч с утреца пошёл по своему делу с лопаткой, тут хохол и накинул – всего три прилёта. Но один рядом с землянками. Ждём-ждём, Пахомыча всё нет. Пошли искать, а он возле ямочки лежит, простите, со спущенными штанами.
Тоже в высшей точке жизни Бог его прибрал?
Епископ Дионисий внимательно посмотрел на него:
– За что же ты жизнь свою отдавал?
– За Родину. За товарищей моих. За детей. Чтобы по ним не летело. Чтобы задавить наконец фашистов, это же не сказки – сам видел: на танках и на бэтээрах они сами от руки кресты рисуют, как на той войне.
– Ну, а всё же – главное, единственное что?
Александр задумался, он понимал, о чём его спрашивают, и пытался подобрать точные слова.
– За добро, Владыка. Оно же на нашей стороне, люди, я сам это вижу, на этой войне лучше становятся, вот у нас рота «кашников» была, ну как рота – человек семьдесят, бывшие зэки, так никаких там закидонов блатных, мужики чуть не в портянках, а в бой рвались.
– Ну, а когда ты Мангуста тащил, а за спиной жужжало, и всё, конец, неужели о Боге не подумал?
– Нет, Владыка, думал как бы вывернуться, куда спрятаться, и страшно было. Очень. Аж липкий пот под бронежилетом чувствовал, противный такой, холодный.
– Тогда я тоже атеист, – неожиданно сказал епископ. Сашка аж вздрогнул у двери. – Да-да, – решительно продолжил Дионисий. – В прошлом году был я на Рождественских чтениях в Москве, и вдруг прямо на заседании меня стало подташнивать, пошёл в туалет, а там рвота, да с кровью. И много крови. Голова поплыла-поплыла и плюхнулся я на кафель, прямо в туалете. Пришёл в себя, уже сижу, прислонившись к стенке, кто-то «скорую» вызвал, положили на носилки, несут в «газельку». Поставили капельницу, давление меряют, а я об одном думаю: всё, конец? Даже не переживаю, что не солидно как-то, не благопристойно умираю. Страшно, и всё.
Привезли в больницу, как сейчас помню – на Выхино, пятнадцатая, кажется. А там, как на космической станции – всё мигает, везде экраны, у докторов и сестёр униформа, в руках планшеты, двери автоматически отъезжают, сразу ставят другую капельницу, меряют давление, берут анализ крови, просвечивают на каких-то приборах, санитары везут на носилках, потом гастроскопия – это ужас, глотаешь шланг с какой-то камерой на конце, тебя выворачивает, давишься, а врач: «Потерпите ещё».
И главное, слова эти страшные: «внутренне кровотечение», «разрыв желудка».
Не разу о Боге не вспомнил, пока трубку эту глотал.
Выходит, когда всерьёз прижало, и я атеистом оказался...
В палате наступило молчание.
– Да нет, владыка, Вы не атеист, – наконец сказал Александр, – просто испугались. Вот скажите, я уже близко стою, весь организм отравлен, почки не работают и всё, хоть ты хны, чистят кровь, конечно, но всё это...
Вот скажите, там что-нибудь будет?
– Будет.
– А я думаю, если человек отдаёт свою жизнь, единственную, которая никогда не повторится, которая случайно соткалась из миллионов песчинок и всё, рассыпается, летит в темноту, навсегда; и вот эту бесценную жизнь он отдаёт, сам, по своей воле, за добро, за Родину, за детей, – это же больше, чем когда за награду, за плюшки там небесные или земные?
– Больше! – твёрдо и не задумываясь ответил владыка.
Потом положил ладонь раненому на его послушный лоб и тихо проговорил: «Господь и Бог наш, Иисус Христос, благодатию и щедротами Cвоего человеколюбия да простит ти чадо Александр вся согрешения твоя. И аз, недостойный архиерей Дионисий, властию Его мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во Имя Отца и Сына, и Святаго Духа. Аминь».
Дионисий встал, широким святительским крестом перекрестил обоих раненых и направился к выходу. У двери остановился, посмотрел снова на Александра и также твёрдо добавил: «Будет. Обязательно будет».
И вышел.
Сашка немного замялся, хотел сказать «Поправляйтесь», да стушевался, так ничего и не сказал, побежал догонять владыку.
...Обратно ехали молча. Только на пешеходном переходе Дионисий бросил Сашке: «Пропусти!».
На тротуаре топталась тётка, ждала, когда архиерейский внедорожник проедет, и совсем потерялась, когда он остановился, пропуская её.
– Да иди ты уже, дурёха! – вырвалось у владыки.
– Они здесь привыкли сначала пропускать машины, – заметил Сашка, –как и у нас, в Южецке.
– Будем переучивать! – отрезал Дионисий и снова замолчал.
Илл. Дмитрий Ананьев "Портрет военного священника"
