АСТАПОВО: «русское богатство» (Толстой и Эртель)
……..А с т а п о в о: общечеловеческие святыни………
Поздний Лев Толстой
и Александр Эртель
Какие судьбы, индивидуальности, имена привлекли внимание
п о з д н е г о Льва Толстого?
Одним из литераторов, которым Лев Николаевич посвятил обстоятельные монографические анализы-размышления, был
Александр Иванович Эртель( 7 (19). 7. 1855, дер. Ксизово Задонского уезда - 17 (29). 2. 1908, Москва).
… В незавершенной автобиографии читаем: «Дед мой, Людвиг Эртель, из зажиточной, но впоследствии разорившейся берлинской бюргерской семьи, попал в 1811 г. 16-летним мальчуганом в армию Наполеона и в сражении под Смоленском попал в плен» (Письма. - М., 1909. - С. 3).
К.Н.Л омунов сообщает: «Некий русский офицер привёз пленника в свою воронежскую деревню, решив записать его в крепостные. Родные отговорили офицера от этого намерения, он вернулся в армию, а Людвиг остался в деревне, став впоследствии управляющим сначала на водяных мельницах, а затем в помещичьих имениях. Позднее Людвиг перешёл в православие» (Русские писатели. Биобиблиографический словарь.М.,1990).
Отец Э. двадцать лет управлял имением в Ксизове под Задонском. «Его мать - незаконнорожденная дочь помещика Беера являлась крепостной. После того, как родился сын Саша, она вернулась в сельцо Александровка на речке Плавица… - рассказывает краевед И.Ветловский. - Александр с детства приобщился к русской литературе, читал запоем, учился слушать язык, которым говорил народ… А жизнь шла своим чередом. Поссорившись со своим хозяином-помещиком, Сашин отец попытался было арендовать хутор и затеять собственное дело, да не смог. Пришлось опять устраиваться управляющим, правда, в другом поместье. Подросший сын стал ему помощником».
Биограф Эртеля - В.Кузнецов так характеризует родителей будущего писателя: «Отец его, отпрыск обрусевшего немца… Рациональная хозяйственная сметка, душевная доброта и относительная начитанность странно мирились в нём с бесшабашностью провинциального гуляки, служебно-лакейской грубостью и патриархально-крестьянским небрежением к образованию. Мать - «плод незаконной любви» помещика и крепостной нянюшки - ласковая, мечтательная и робкая женщина, воспитанная на сентиментальных романах и неброских русских пейзажах. По признанию самого Эртеля, человека распахнуто-искреннего с друзьями, наследственные черты оставили след в его натуре, и главные среди них - отцовский «здравый смысл» и материнский «мечтательный романтизм».
Позднее А.И.Эртель доверительно говорил Антону Павловичу Чехову: «Отец мой ни аза не знал по-немецки. Обе мои бабки - и по матери, и по отцу - были… крепостными…»
«Университетами» малыша стала сама народная жизнь, В той же автобиографии Э. говорится: «Я был свой человек в застольной, в конюшнях, в деревне «на улице», на посиделках, на свадьбах, везде, где собирался молодой деревенский народ. Я был в их глазах «Шаша» и «Сашка», отнюдь не сын управителя и не Александр Ив-ч… У меня были особенные друзья между деревенскими парнями». «…развитие моё шло не обычным путём… … «книги» пришли не тогда в мою голову, когда она ещё вполне свободна от грязи житейской и когда её только сладко волнуют только любовь, да дружба, да «Марсельеза», а тогда, когда я уже испытал всю прелесть этой грязи…» - рассказывал Александр Иванович о первоначальном формировании своих взглядов.
Из письма М.М. Ледерле (1891): «…для меня книги были и низшим, и средним, и высшим учебным заведением, потому что ни в том, ни в другом, ни в третьем я не был».
В круге чтения его - Пушкин, Некрасов, Кольцов, Никитин. Позднее – Писарев и Дарвин, Белинский и Чернышевский, мировая классика.
Строгий родитель «отпустил» повзрослевщшего (восемнадцатилетнего) сына конторщиком в имение Охотникова - Новочеркутино под Усманью. Молодой конторщик стал заядлым посетителем городской усманской библиотеки, которой управляла дочь богатого купца Ивана Федотова - Мария. Из автобиоргафии Э. : «Это была первая моя встреча и первое знакомство с женщиной образованного круга».
Задонские и усманские курганы… «Ах, дорогая моя, как я рыдал на моём любимом кургане перед лицом этих необъятных равнин, всю мою жизнь возлелеявших… Больно, жалко, грудь рвётся, по лицу текут слёзы… Ох, что это… Родина моя, отчего ты такая печальная!..». О кургане на родине Александр Иванович упоминал ещё в одном из писем: «…Я люблю его. Лучшие из писаний моих выношены там, и лучшие часы в моей жизни проведены там же. С него далеко видно. Необъятная даль привольно разбегается во все стороны. Синеют кусты, темнеет лес, пестреют посёлки, и бесконечно убегают поля… И когда я лежу на Кургане, грудь моя расширяется, и кажется мне, что инстинкты орла вмещаются в ней…» Родные края… Родные дали… Родные горизонты… «Сердце сладостно ноет, мысли как птицы реют… И хорошо и больно. Сегодня я был там. Вдали стояло марево, и синий лес трепетал в его волнах. Зелёные поля уходили в даль неизменной низменностью… В бледном небе тянулись облака, и прохладный ветер резко тревожил воздух. Жаворонки наполняли окрестность весёлыми звуками. Я сел на возвышенности. Боже, как мне стало грустно и какая печаль обняла душу…».
Свою поэму «Ночь на покосе» он посвятил Марии Федотовой, ставшей его женой.
Жизнь не баловала конторщика-сочинителя. «Приходилось жить бедно и в долг, продавать и закладывать вещи. принимать помощь от моего отца», - с горечью вспоминал автор «Записок Степняка».
1876 год. В доме тестя Александр Эртель познакомился с Павлом Владимировичем Засодимским (1843 - 1912), создавшим знаменитую «Хронику села Смурина». Из воспоминаний П.В.Засодимского: «С первого нашего свидания, можно сказать с первых же слов - он внушил мне доверие к себе, и я близко познакомился с ним…». Общение с крупным мастером прозы и мыслителем-народником побудило Эртеля завершить свой «первый рассказик». Это были «Переселенцы». Окончательной обработке подвергся художественно-документальный очерк «Письмо из Усманского уезда». Содействие знаменитого коллеги помогло заинтересовать столичных издателей. Первые журнальные публикации воодушевили, окрылили. Эртель переезжает из Усмани в Петербург(1879).
Библиотека , которой он заведует по рекомендации П.В.Засодимского. Учащаяся молодёжь. Народнически настроенные литераторы. Даровитого степняка замечают, с ним дружат Г.И.Успенский, В.М.Гаршин, Н.Н.Златовратский, С.Н.Кривенко, Н.Ф.Бажин, Н.И. Наумов. Эртелю посчастливилось встретиться с «милым солнцем» русской литературы Иваном Сергеевичем Тургеневым.
Пошатнувшееся здоровье удалось поправить в родной Усмани, на хуторе у матери (на речке Грязнуша). Здесь рождались многие страницы «Записок Степняка», которые выйдут двухтомником в 1883-ем и принесут их автору всероссийскую известность.
Художественно-очерковый цикл о Подстепье вызвал читательский резонанс. «Рассказы сразу обратили внимание своей живостью, прекрасными описаниями природы и юмором.В них был колорит. Веяло действительностью. Мне передавали, что Глеб Успенский очень хвалил эти очерки…» - свидетельстьвовал В.Г. Короленко.
…Автобиографический герой-повествователь «сродни» повествователю тургеневских «Записок охотника», хотя и заявляет в одном из рассказов: «Я не понимаю прелести ружейной охоты…». Охотничьи скитания степняка мотивированы тем, что с охотой «связаны длинные переходы по широкому простору степей и полей. по излучистым берегам рек, ручейков и речек, по густым зарослям топких болот…» ( «… и за это я люблю охоту. Люблю с ружьём за плечами бродить по необозримым полянам, люблю отдохнуть в жаркие полдни где-нибудь в свежей тени осиновых кустов, раскинутых там и сям по этим полянам, люблю окинуть взглядом с какого-нибудь высокого кургана бесконечную даль, одетую синеватым туманом в пасмурный денёк или подёрнутую седою дымкою зыбкого марева в знойную, тихую погоду»).
Краеведам ещё предстоит исследовать роль А.И. Эртеля в исследовании и сохранении жанров устного поэтического народного творчества .Замечательные образцы народных песен, сказов, былин и былей, пословиц, поговорок, «крылатых слов» зафиксировал и художественно «переплавил» наш выдающийся земляк, знаток и хранитель русского слова.
Сложно и противоречиво отношение Эртеля к народничеству, революционным и демократическим течениям его эпохи. «Я был того мнения, что так называемые «пропагандисты», конечно, никогда не добились бы на Руси большой революции и коренного переворота экономических и социальных отношений, но что эти люди, в большинстве самоотверженные и действительно преданные народу, могли бы послужить ему… И я ничего, кроме сочувствия к их кровавым и, в свою очередь жестоким, намерениям, не находил в себе…» - анализировал он впоследствии свою позицию и стечение обстоятельств. Весной 1884 его арестовывают и заключают в Петропавловскую крепость Пошатнулось здоровье. Четырехлетняя ссылка в Тверь. Знакомство с П.А. Бакуниным, Н.Н. Ге, Г.А. Мачтетом.Увлечение философско-этическим учением Льва Николаевича Толстого, переписка с ним. В 1884-ом издательство «Посредник» тиражирует его повесть «Жадный мужик».Полемичны многие страницы его повести «Минеральные воды».
Биографы писателя ( Г. Костин, Я.Билинкис, Г.Терентьев, А.Спасибенко, О.Ласунский,В.Кузнецов, К.Ломунов, И.Игнатов) воссоздали многогранную творческую индивидуальность Эртеля, проследили истоки его дарования, традиции и новаторство, определили роль и место прозаика и публициста в истории отечественной литературы, русской культуры. Краеведы (Б. Княжинский, А. Курков, В. Важинский, И. Дергачев, И. Стрельников,Б. Шальнев, В. Шахов) ввели многие факты и события жизни и деятельности Эртеля в контекст Подстепья, регионоведения.
В 80 - 90 -е годы Александр Иванович - на «малой родине».
Из очерка Игоря Ветловского «Этот русский писатель с немецкой фамилией» («Липецкая газета», 4 сентября 1998): «…Опять взялся за перо и даже пережил острое, страстное любовное чувство к семнадцатилетней усманской красавице М. Огарковой. «Никогда ещё в моей жизни я не испытывал чувства, которое испытал по мере большего знакомства и большего сближения с Марусей».Внезапно нахлынувшая любовь принесла Эртелю семейный разлад и «большие страдания». Но смятение мыслей, двойственность чувств, как это ни парадоксально, обогащают художника, хотя и тяжелы для человека… «Учиться, читать, думать много нужно, - и прежде всего сбросить это свое величие - умственное свое величие - это свое мнение, что вот-де правда в кармане у меня, - писал он М. Огарковой. - А писательство не бросаю… Напишу для того, чтобы съездить зимой в Петербург и затем уехать с тобой куда-нибудь дальше, дальше…».
1891 - 1892 годы… Холерные, голодные… Александр Иванович - в самой гуще событий. Один из биографов писателя (Б.Л.Бессонов) констатировал: «Никто из литературных сверстников Эртеля не был так сложно связан с этой эпохой через деревню, никто не пережил так лично, так глубоко радостей и мучений этого драматического родства». На некоторое время он прекращает литературный труд и целиком отдаёт себя конкретным делам помощи страждущим: организует бесплатные столовые, лечит крестьян, собирает деньги для спасения бедствующих. Из письма от 8 марта 1892, адресованного С.Н.Кривенко и К.М. Станюковичу: «…горе в том, что пишу или, лучше сказать, переживаю теперь иную «повесть», в которой обстоятельства поставили меня действующим лицом, - разумею прокормление бедствующего прихода - 1600 душ, среди которых живу».
Эртель и Л.Толстой… Историки русской литературы отмечают, что они познакомились в марте 1885, довольно часто встречались. Из письма В.Г.Короленко от 20 февраля 189о: «…Знаю его «дома», то есть в сфере его личного поведения, знаю его по письмам к его близким друзьям и отчасти по его интимному дневнику и затем читал его писания…»).
Из письма Э. к Толстому от 1 марта 1885: «Я прошу позволения прийти к Вам и поговорить с Вами. Для меня - для моей личной жизни, для определения моих отношений к людям при условии «времени и места» - это очень, очень важно, Я только теперь достал , что мог достать из Ваших произведений, и перечитал их, и, несмотря на тот свет, которым они озарили путаницу, господствующую в моей душе до сих пор, я вот прошу позволения говорить с Вами…».
Эпистолярный жанр особенно важен для осмысления «диалектики души», тончайших психологических движений, уяснения этических и нравственно-духовных ценностей. Первое письмо Эртеля… Перечитана толстовская «Исповедь»… Живейший отклик в душе вызвала толстовская «В чем моя вера?»… Неуемное желание увидеть, услышать мыслителя-философа: «…Тот порядок, который Вы ставите идеалом в Вашей «Вере», несомненно и необходимо должен привлекать. Но каким же путем мне, русскому, живущему хотя бы в нынешнем 1885 году, при наличности таких-то и таких-то условий, каким путем мне идти, для того чтобы человечество достигло т о г о идеала?..». Из письма Э. к А.Н. Пыпину от 13 марта 1885: «…Старик был так любезен, что вместо ответа сам пришел ко мне на вышину моих 107 ступеней… Он делает большое впечатление - это несомненно, И что в нем струйки нет «мистической» - тоже несомненно. Это сам реализм - здоровый, и бодрый, и ясный, как июльский день, хотя во внешности действительно есть что-то строгое… может быть, напоминающее не июльский, а сентябрьский погожий деню…».
Второе дошедшее до нас письмо Э. к Толстому от 10 сентября 1885 даёт направление краеведческому поиску: место его отправления - сельцо Тёпленькое Елецкого уезда.Речь идёт о запрещенных толстовских сочинениях - «В чем моя вера?» и «Так что же нам делать?», которые распространялись среди демократической интеллигенции в литографированных и рукописных копиях: «…решился попросить Вас самих - если можно, поручить сделать два списка… и поручить затем выслать их ценной посылкой по адресу: В г. Задонск, Воронеж. губ. Варваре Ивановне Савельевой для передачи Александру Ивановичу Эртелю…».
Из письма Л.Н. Толстого ( Ясная Поляна, сентябрь 1885): « Александр Иванович!… Желаю вам всего хорошего. Попытайтесь написать рассказ, имея в виду только читателя из народа. Только бы содержание было значительное, и вы, вероятно, напишете хорошо. А обращаться исключительно к народу очень поучительно и здорово. Ваш Л. Толстой».
Сельцо Тепленькое Елецкого уезда - Ясная Поляна… На литературной, историко-культурной карте нашего региона должно быть зафиксировано и это ( относящееся к «культурным гнёздам») примечательное место. 24 сентября 1885 из Тепленького Эртель пишет своему великому адресату: «…О рассказах для народа я думал, да боюсь: трудное это и обоюдоострое дело! То есть для меня. Нужно к этому вот что прибавить: мне моё положение представляется похожим на то, как если бы человек, истомленный июльским зноем, ходил вдоль незнакомого берега да выбирал бы местечко, откуда сойти в реку: там вязко, там - омут, там непролазный тростник и и от солнышка невтерпеж, и спуститься не знает где. А был в реке, и купался… да запамятовал!..». Исповедальные строки - о том, как «втереться в жизнь, чтобы не смотреть на неё со стороны»; о работе над «романом» ( речь, видимо, идёт о «Минеральных водах»).
Сельцо Тепленькое под Ельцом… Для Эртеля оно примечательно мучительными поисками идеала, смысла бытия, противоречивыми нравственно-духовными исканиями, отразившимися в исповедальном письме яснополянскому старцу: «…Правда, я и сейчас живу в деревне, но эта жизнь особенная, куриозная: я, так сказать, г о щ у, занимаю несколько места в усадьбе в качестве не то знакомого, не то дачника, и связи у меня с деревней, что виднеется по ту сторону оврага, никакой почти нет, да по особым обстоятельствам и не может ее быть…. Итак, какие у меня средства в руках, чтобы писать для народа? В его языке, пожалуй, не ошибусь - тем более, что полагаю, его язык не есть «говор» или какое-то особливое «арго» - а просто язык общероссийский, взятый в своих основах, очищенный от «литературной окраски»;но чтобы владеть этим орудием, этим топором, тужно иметь в виду дерево для поделки. А насчет дерева-то, я в себе и сомневаюсь пока. Ужасно трудное это дело! Нужно самое ничтожное количество описаний - а они в крови у нас, у цеховых литераторов ( я об исключениях не буду говорить); нужно совершенное отсутствие рассуждений и монологов; нужно непрерывное развитие действий… и в конце концов непременно, во что бы то ни стало дидактическую цель , вывод выпуклый и не зависимый от «рассуждений». Программа такова, что в её тенетах нам, «цеховым» людям, очекнь не мудрено запутаться. Простите! Господи ты боже мой - да если я достигну простоты… Этим всё сказано… и излишни будут слова: талант, художественность, эстетическое чувство и т. д. Но для этой простоты, о, как много нужно усилий! Право же, тут мало искренности, желаний быть простым…».
В одном из писем Эртелю Лев Николаевич напишет ( 1886. октябрб, Ясная Поляна): «Поступите так, как найдёте лучшим, ни разрешить, ни запрещать я ничего не могу и не хочу. Работа же ваша, мне кажется, полезна, и потому желаю вам в ней успеха и всего хорошего».
Толстой следил за творческой деятельностью Эртеля. Заинтересовали его эртелевские «Рассказы Ивана Федотыча», являющиеся фрагментами романа «Гарденины». В №№ 4 - 10 журнала «Русская мысль» Лев Николаевич прочитал полный текст этого произведения. Из дневниковой записи 31 августа 1889: «…Читал Эртеля. Очень недурно. Но старо и не нужно». Запись от 28 сентября: «Читал роман Эртеля, очень хорошо… Лег поздно, зачитался «Гардениными». Прекрасно, широко, верно, благородно».
Получив скорбную весть о кончине Эртеля, Толстой напишет ( 10 февраля 1908) Черткову: «Он и всегда мне был симпатичен, а смерть ещё приблизила меня к нему».
4 декабря 1908 Толстой напишем (Ясная Поляна) предисловие к роману «Гарденины»:
«К издаваенмому полному собранию сочинений покойного Александра Ивановича Эртеля меня просили написать несколько слов о его сочинениях.
Я очень рад был этому случаю перечесть «Гардениных». Несмотря на нездоровье и занятия, начав читать эту книгу, я не мог оторваться, пока не прочел всю и не перечитал некоторых мест по нескольку раз.
Главное достоинство, кроме серьезности отношения к делу, кроме такого знания народного быта, какого я не знаю ни у одного писателя, кроме сильной, часто как будто не сознаваемой самим автором, любви к народу, который он иногда хочет изображать в темном свете, - неподражаемое, не встречаемое уже нигде достьоинство романа, это удивительный по верности, красоте, разнообразию и силе народный язык.. Такого языка не найдёшь ни у старых, ни у новых писателей .Мало того, что народный язык его верен, силен, красив, он бесконечно разнообразен. Старик дворовый говорит одним языком, мастеровой другим, молодой парень тетьим, бабы четвертым, девки опять иным. У какого-то писателя высчитали количество употребляемых им слов .Я думаю, что у Эртеля количество это, особенно народных слов, было бы самое большое из всех русских писателей, да еще каких верных, хороших, сильных, нигде, кроме как в народе, не употребляемых слов. И нигде эти слова не подчеркнуты, не преувеличена их исключительность, не чувствуется того, что так часто бывает, что автор хочет щегольнуть, удивить подслушанными им словечками. Эртелю, кажется, более естественно говорить народным, чем литературным языком».
Толстовское послесловие к «Гардениным» определяет и раскрывает творческую индивидуальность Эртеля, его место в истории отечественной культуры: «Читая народные сцены Эртеля, забываешь, что читаешь сочинителя, - кажется, что живешь с народом; видишь не только все слабости этого народа, но и все те, превосходящие в бесчисленное число раз эти слабости, его достоинства, главное - его нетронутую и до сих пор, не революционную, а религиозную силу, на которую одну можно теперь в России возлагать свои надежды. И потому, для того, кто любит народ, читать Эртеля большое удовольствие.Для того же, кто хочет узнать народ, не живя с ним, чтение это самое лучшее средство.Для того же, кто хочет узнать язык народный, не древний, которым уже никто не говорит, и не новый, которым, слава богу, говорят ещё не многие из народа, а тот настоящий, сильный, где нужно - нежный, трогательный, где нужно - бойкий и живой язык народа, которым, слава богу, ещё говорит огромное большинство народа, особенно женщины, старые женщины, - тому надо не читать, а изучать народный язык Эртеля».
