1. Возвращение «America First»
В марте 2016, в разгар праймериз, в интервью «Нью-Йорк Таймс»*, желая сформулировать главный принцип своей внешней политики, Трамп совершил то, что, по разумению всех людей доброй воли и политических аналитиков, делать было категорически нельзя, и что, по мнению тех же разумных людей, должно было окончательно погубить его избирательную компанию и политическую карьеру. «Я не изоляционист, — сказал Большой Дональд, — однако Америка должна быть прежде всего». Этими словами Трамп вызвал из политического небытия и вернул к жизни некогда знаменитый, но, ставший в высшей степени неполиткорректным, лозунг американских нон-интервенционистов времен Второй мировой: «America First» (Вначале Америка, или Америка прежде всего). Что, вполне ожидаемо, вызвало шок и шквал эмоций в официальной прессе. На Большого Дона обрушилось настоящее цунами обвинений в фашизме, расизме, шовинизме, экстремизме и прочих неприличных вещах. Однако, то, что последовало далее, доказало, что Трамп не только вполне отдавал себе отчёт в том, что говорил, но и тонко чувствовал конъюнктуру и настроение избирателя. Иными словами — обладал всеми задатками большого политика. Наплевав на всё, что пишет о нём официальная пресса, он обратился через её голову непосредственно к американскому народу, и — одержал победу.
Если мы вспомним, что ещё в мае 1940 г. лозунг «America First» поддерживало 80% американцев, то увидим, как мало, на самом деле (исключая, конечно, жителей мегаполисов с вынесенными либеральной пропагандой мозгами), изменилось сердце американского народа. Оседлав волну народного негодования, пообещав «осушить вашингтонское болото», разобраться с коррупцией, и даже — провести аудит ФРС, есть, говоря именно так, как в своё время говорили американские нон-интервенционисты, обвиняя стоящую за Рузвельтом клику банкиров, толкающую страну к войне, наперекор воле американского народа, Трамп взял и выиграл выборы.
Конечно, наше время — это не то время, когда побеждает добро или когда у добра вообще есть какие бы то ни было шансы. Мы живем в эпоху Конца истории и пришествия Антихриста. Однако, то, что в 2016-м над Белым домом поднялся флаг с вышитым на нём золотом лозунгом «America First», означало то, что мир ещё всё-таки дышит.
Кстати, последним, кто рискнул поднять лозунг «America First», был Пат Бьюкенен, духовный лидер старого консерватизма, в 2007 году выпустивший книгу под названием «Черчилль, Гитлер и ненужная война: как Британия потеряла свою империю, а Запад потерял весь мир»[1], в которой главным виновником Второй мировой называет Уинстона Черчилля. Однако, чтобы сделать настоящие выводы, историю американского нон-интервенционизма необходимо рассмотреть более внимательно.
2. Доктрина Монро для «президента мира»
В течение большей части американской политической истории (не такой уж и длинной), главным внешнеполитическим убеждением американцев оставалась чеканная формула «Доктрины Монро» (1823): «Америка для американцев». Что и понятно. В своём классическом виде «Доктрина Монро» была прямым выводом главного «символа веры» Америки, её идеи «Города на Холме». «Америка – свет народам» — так расшифровывался в сознании американцев этот древний библейский образ. Это означало, что американцы – избранный народ, а Америка — избранная страна, идеалы которой должны сиять с высоты, указывая путь прочим народам мира. Но это отнюдь не означало, что Америка должна нести свои идеалы народам на крыльях своих авианосцев. Эту разницу американцы всегда остро чувствовали и цепко держались за свой изоляционизм. То есть, они не меньше европейцев были обескуражены новой трактовкой «Доктрины Монро», которую дал Вудро Вильсон по окончании Первой мировой.
На Версальской конференции Вильсон предложил принять Доктрину Монро «в качестве доктрины для всего мира», заявив претензии Америки на мировое господство; а также и свои собственные претензии как «президента мира» (по язвительному замечанию Клемансо).
Разумеется, для американских элит (в отличие от американского народа) «Доктрина Монро» никогда не была исповедальной формулой изоляционизма. Для них она всегда оставалась средством экспансии, под эгидой которой США сперва обратили в свои сателлиты страны обеих Америк, а затем — двинулись через океан. Однако, завоевание Европы, столь успешно начатое Первой Мировой, а затем продолженное «Планом Дауэса» (который превратил поверженную Германию в по сути доминион банкирского дома Дж. П. Моргана), было прервано Великой депрессией. Армиям банкиров пришлось срочно возвращаться с тонущего германского корабля на свой «непотопляемый авианосец», и готовится к новой войне за завоевание Европы…
В начале 1933 г. в кресло президента США садится Франклин Делано Рузвельт, который во времена президентства Вильсона занимал пост помощника морского министра. Практикующий масон, происходящий из старой банкирской семьи, родственник «Тэдди» Рузвельта (то есть, человек, в высшей степени приличный) Рузвельт уже тогда был замечен Берни Барухом и «полковником» Хаузом. И в 1933-м, когда к власти в Германии приходит Адольф Гитлер и НСДАП, его кандидатура оказывается идеальным противовесом опасному немецкому автократу.
3. Хью Лонг и «наши несменяемые правители»
Мощное изоляционистское движение начинает складываться в Америке уже в годы президентства Вильсона. В 1916 г. Вильсон смог победить на выборах только под лозунгом «он не дал втянуть Америку в войну» (при том, что, вступление в войну к этому времени было уже в штабе Вильсона делом решённым). С приходом в Белый Дом ФДР, история повторилась. Рузвельт потребовал себе у Конгресса почти диктаторских полномочий и начал последовательно и неуклонно готовить Америку к войне.
Одним из первых серьёзную оппозицию политике нового президента составил губернатор Луизианы, впоследствии сенатор-демократ Хью Лонг. Во время Великой Депрессии штат Лонга был единственным, экономика которого продолжала развиваться, безработица неуклонно падать, дороги строиться, налоги снижаться, а люди – получать бесплатное образование и медицинское обслуживание.
При этом сенатор не боялся называть вещи своими именами, указывая на банкиров, стоящих за спиной Рузвельта («наши несменяемые правители») и открывая вопиющие цифры, указывающие на настоящие причины Великой Депрессии: 5% населения страны владеют 85% национального достояния!
В Первой мировой — продолжал Лонг, — американцы воевали за интересы банкиров, ту же политику всё тот же Барни Барух проводит и сейчас. Но если президент Рузвельт всегда поспешает на помощь банкирам, то у нас есть другое верное средство помочь Америке: введение жёсткого прогрессивного налога на богатых!
К 1935 г. движение Лонга «Share Our Wealth» за введение прогрессивного налога насчитывало уже 7,5 млн человек. В 1936 г. Лонг собирался выдвинуть свою кандидатуру на президентские выборы, тем самым делая шансы Рузвельта на очередное президентство призрачными: даже если бы Лонг проиграл, он увёл бы голоса карманного президента банкиров Рузвельта, и победа досталась бы республиканцам.
Однако в сентябре 1935 г. Лонг был застрелен неким «сумасшедшим доктором» (к большому облегчению администрации Рузвельта). В некрологе газеты «Нью-Йорк Таймс» (принадлежащей банкирскому дому «Кун, Леб, Ко») убитый сенатор-демократ был назван «фашистом». Обвинение это стало с тех пор традиционным для всех, кто, так или иначе, имел смелость противостоять власти финансовой олигархии в Америке. Сам же Лонг, прекрасно понимая царящее в стране положение вещей, как-то заметил: «Если фашизм когда-либо придёт в Америку, он придёт под маской антифашизма».
С началом европейской войны, консервативные американские политики, хорошо помнящие течение Первой мировой, и поведение Вильсона, который под неумолчные уверения в миролюбии, готовил вступление Америки в войну, создают мощную оппозицию рузвельтовскому курсу. На выборах 1940-го победа консерваторов-республиканцев, во главе с сенатором Робертом Тафтом (сыном экс-президента Уильяма Тафта), кажется наиболее вероятной. Однако в дело снова вмешивается «случай». На итоговом съезде Республиканской партии в Филадельфии с помощью фантастического маневра людям Рузвельта удаётся фактически захватить съезд и добиться выдвижение своего кандидата, никому доселе неведомого Уэнделла Уилки. Таким образом президентом в очередной раз становится Рузвельт.
История Уэнделла Уилки по-своему совершенно замечательна. Главное — она даёт полное представление о тех предвыборных технологиях, с помощью которых и тогда, и сегодня ставленники олигархии приходят к власти. Технологии, конечно, меняются, но суть остается неизменной. Поэтому остановимся чуть подробнее на истории Уилки.
4. Звезда и смерть Уиндела Уилки
Жаркое лето 1940-го года... В Европе уже почти год полыхает война. А в Америке как никогда сильны изоляционистские настроения. Несмотря на широчайшую антигерманскую пропаганду, народ Америки решительно настроен против вмешательства страны в европейские дела. Все ещё помнят Первую мировую, которая, как обещал Вильсон, будет «войной ради прекращения всех войн», и не желают ввязываться в новую авантюру. При том, что и дома дела плачевны. Выхода из экономической депрессии не видно. В 1939 г. индекс промышленного производства составил лишь 90% от уровня 1932 года, безработица уверено держится на отметке 17%. Реальными достижениями «нового курса» являются лишь скандальный рост бюрократии, невиданный рост бюджетного дефицита, да диктаторские замашки президента. При столь очевидно провальной внутренней политике беспрецедентное выдвижение Рузвельта на третий срок лишь усиливают подозрения (совершенно, как окажется, справедливые), что за его заверениями «сохранить нейтралитет Америки» зреют совсем иные планы. И если в народе, щедро обрабатываемом пропагандой, лишь нарастает смутная тревога, то оппозиционным политикам и зарубежным дипломатам уже совершенно ясно: стоящие за президентом финансовые круги хотят во что бы то ни стало втянуть Америку в войну.
И действительно, провоенная истерия в газетах, под лозунгом «защитить мировую демократию» к лету 1940-го (то есть, к моменту падения Франции), достигает пика. В это время все рупоры рузвельтовской пропаганды неустанно славят войну. Всякое издание, посмевшее дать антивоенную статью, лишается рекламы и ставится на грань разорения. Всякий публичный человек, высказывающийся против войны, клеймится «изменником» и «нацистом», а рядовой американец, рискнувший поделиться антивоенными взглядами в кругу сослуживцев без лишних слов лишается работы.
Но даже в условиях столь явно наступающей диктатуры, сохраняются островки свободы в стране. Фронт нон-интервенционистов Республиканской партии (сенаторы Роберт Тафт и Артур Ванденберг, окружной прокурор Томас Дьюи, национальный герой Америки Чарльз Линдберг) растёт. И народ Америки, хоть и запуганный газетной истерией и травлей любого инакомыслия, оказывать ему свою поддержку: даже в мае 1941-го, согласно опросу Гэллапа, 80% американцев продолжали высказываться против участия США в войне. Летом же 1940-го никто не сомневался, что победу на итоговом съезде Республиканской партии в Филадельфии одержат нон-интервенционисты: сенатор Тафт, сын экс-президента Уильяма Тафта, либо прокурор Манхэттена Дьюи, которые, на общенациональных выборах, одержат победу над «кликой Рузвельта», вернут Америке свободу, и надежно защитят её от военных авантюр. Однако на съезде происходит нечто, что журналисты окрестят позднее «чудом (или волшебством) в Филадельфии». Вдруг откуда ни возьмись на свет Божий вынырнет невиданный прежде кандидат: некий Уэнделл Уилки (еще год назад ошивавшийся в Демократической партии и ходивший в друзьях Рузвельта), и тысячи его сторонников под торжественный хор прессы: «мы хотим Уилки!», стремительным блицкригом захватят съезд.
Эту, достойную пера Булгакова, фантасмагорию так описывал позднее журнал «Тайм» *: …На третий день случилось нечто, подобное панике. Внезапно газеты, даже те, что приходили из родных городов делегатов, украсились огромными черными шапками, рекламными объявлениями, передовыми статьями, которые вопили «We Want Willkie!» Никто не мог понять, что происходит. Лицо этого человека, его жизнь, семья, стремительно становились знакомыми каждому. Большинство делегатов съезда хотело решать вопросы так, как они к этому привыкли. Но яростные незнакомцы, разительно отличавшиеся от любого политического манифестанта, которого им когда-либо приходилось видеть, окружали на улице, хватали за лацканы пиджаков, и, без всякой аргументации, требовали (не просили) отдать голос за Уилки. В этой атмосфере, стремительно набирающей градус религиозной истерии, делегаты откровенно растерялись. Нельзя было больше спокойно читать газеты: статьи приравнивали избрание любого, кроме Уилки, к падению Франции... С утра до ночи с галереи, снова и снова, точно с трибун стадиона колледжа, неслось: «We Want Willkie!». Делегаты пробирались в свои комнаты мимо пачек телеграмм, присланных из их штатов, в поддержку Уилки. Счета за проживание и обслуживание приходили украшенными ярлычками с призывом голосовать за Уилки. Междугородные звонки от их жен, пасторов, банкиров, клубов призывали в один голос: «Уилки!». И вот под неумолчный вой сторонников Уилки, и потрясенное молчание партийного большинства, невиданный кандидат был выдвинут съездом в качестве соперника Рузвельта. После чего… вся американская пресса спокойно отвернётся от Уилки, и как ни в чем не бывало продолжит славить вождя «Нового курса». Закономерно победив, уже в следующем году Рузвельт втянет Америку в войну. Недолго будет горевать и Уилки, через несколько месяцев вынырнув в Великобритании в качестве личного рузвельтовского эмиссара.
Как хорошо сегодня известно, за операцией по выдвижению Уилки стоял J.P. Morgan & Co, крупнейший банкирский дом Уолл-Стрита, всегда оказывавший огромное влияние на американскую политику. В 1913-м, клан Морганов был флагманом создания ФРС; в 1924г. им был организован, так называемый «План Дауэса», который привёл фактически к приватизации веймарской Германии американским капиталом и послужил началу Великой депрессии; теперь же J.P. Morgan выступал бастионом политики Рузвельта.
Другим источником «филадельфийского чуда» был Совет по внешним сношениям (Council on Foreign Relations), — загадочная неправительственная организация, созданная ещё Вильсоном (вернее, его неофициальным госсекретарем полковником Хаусом), и представлявшая собой что-то вроде закрытого надпартийного клуба, контролирующего функционеров обоих партий. Фактически, CFR являлся (и является сегодня) связующим звеном между финансовыми группами Уолл-стрита и Госдепартаментом США. Компанию поддержки Уилки блестяще организовал Орен Рут (Oren Root), внучатый племянник бывшего сенатора Элиу Рута (Elihu Root), одного из учредителей Совета по внешним сношениям. «Революцией» же на самом съезде руководил Сэм Прайор, креатура Рута и доверенное лицо Уилки.
Обратим внимание на методы, с помощью которых «революционерам» удалось захватить власть на филадельфийском съезде. За две недели до Республиканской конференции, внезапно умирает глава её оргкомитета, Ральф Уилльямс, сторонник Тафта, и руководство съездом оказывается в руках председателя организационного комитета Сэма Прайора, фактически человека Рузвельта. Партийную конференцию Республиканцев открывает экс-президент Герберт Гувер, чья нон-интервенционистская речь должна указать путь съезду, и задать настроение делегатам. Однако микрофон Гувера оказывается выключен, и судьбоносная, «лучшая в его карьере речь», проваливается в никуда. (Спустя несколько лет будет получено документальное подтверждение: Прайор установил экс-президенту неисправный микрофон). Тот же Прайор, получив контроль над распределением делегатских мандатов, обеспечит большинство мест на съезде сторонникам Уилки, и, напечатав (по его собственному признанию) партию фальшивых пригласительных билетов, организует галерку с неусыпной кричалкой «We Want Willkie!».
По-видимому, некоторая ставка на Уилки сохранялась у его менторов и позднее. В 1943 г. выйдет книга Уилки «One World», пропагандирующая объединенный мир под властью единого правительства, которая стараниями прессы будет немедленно обращена в бестселлер. А в следующем году покровители Уилки без тени смущения снова выставят его кандидатом от республиканцев. Однако на этот раз в дело вмешалось божественное Провидение. Как едко замечает американский историк, «к несчастью для их планов, Уэнделл «Единый Мир» Уилки не был в состоянии помочь им на сей раз: он приступил к получению вознаграждения в загробном мире»[2].
История с выдвижением Уилки могла бы стать назидательным примером работы американской «машины демократии» для будущих поколений. Однако не стала, благодаря тому что сам изоляционизм после Второй мировой оказался полностью маргинализирован.
Окончание следует
Примечания:
1 Buchanan P. «Churchill, Hitler, and The Unnecessary War: How Britain Lost Its Empireand the West Lostthe World»
2 см. William F. Jasper, «Wendell Willkie: The “Miracle Man” of 1940»
Из готовящейся к изданию книги «Трубы Эсхатона. Неоконы и войны Конца истории».
