Авторский блог Анатолий Афанасьев 03:00 22 марта 1999

УЖАС В ГОРОДЕ

0
Author: Анатолий Афанасьев
УЖАС В ГОРОДЕ (Фрагмент романа)
12(277)
Date: 23-03-99
Окончание. Начало в №11
На прием к мэру Спиридонов попал без особых затруднений. Более того, у него сложилось впечатление, что его ждали.
По дороге в мэрию девушке так и не удалось заманить его ни в один из пунктов прививки, как уж она ни старалась.
— Как вы не понимаете, Геннадий Викторович! Для вас же будет лучше.
— Нет, — твердо отрезал Спиридонов. — Пусть мне будет хуже.
Кстати, эти самые пункты в городе были натыканы на каждом углу — невзрачные, серые вагончики с красной полосой поперек, он сперва решил, что это платные туалеты, и порадовался за федулинцев, имеющих возможность облегчаться в любую минуту.
По широким коридорам мэрии, устланным коврами, как и в любом учреждении подобного рода, сновали туда-сюда клерки с деланно озабоченными лицами, из-за массивных дверей, как из черных дыр, не доносилось ни звука, зато приятно сквозило ароматом свежезаваренного кофе. В просторной приемной навстречу Спиридонову поднялась пожилая женщина, по-спортивному подтянутая, в темном, в обтяжку, шерстяном костюме. Он привычно отметил, что, несмотря на возраст, она еще ничего себе: шерстяная ткань выгодно подчеркивала тугие формы.
— Проходите, пожалуйста, Герасим Андреевич ждет.
Как вор чует вора, так опытный газетчик всегда с одного взгляда определяет в большом начальнике единомышленника, с которым можно не стесняться, либо противника, которого следует разоблачать. Про Монастырского Спиридонов сразу решил: свой. Огромный, улыбчивый, с умным коварным взглядом, с крепким рукопожатием, обтекаемый, как мыло, и непробиваемый, как танк, притом ровесник, притом на шее крест, чего уж там, как поется в песне: милую узнаю по походке.
Ну и, разумеется, первая фраза, которая всегда — пароль.
— Искренне рад, искренне, — Монастырский увлек посетителя к низенькому журнальному столику. — Вы знаете, дорого... э-э-э...
— Геннадий, просто Геннадий...
— Знаете, Гена, ваша газета для нас каждое утро, как глоток кислорода.
Спиридонов присел в указанное кресло успокоенный. Ответно улыбнулся:
— Не совсем понятные у вас порядки, Герасим Андреевич. Зачем-то охранник у входа засветил мою пленку. Что за дела, ей-Богу?
— Дуболомы, — сокрушенно-доверительно отозвался Монастырский. — Где их теперь нет. Одного заменишь, на его месте два новых... Но с вашей лейкой — это моя вина. Не успел предупредить. Ничего, я сейчас разберусь.
С гневным лицом нажал какую-то кнопку, Спиридонов удивился: неужели действительно начнет разбираться с охранником? Влетела пожилая секретарша.
— Леонора Марковна, кофейку нам, пожалуйста, ну и все остальное. Ко мне — никого!
Женщина поклонилась и молча вышла.
— Как вы сказали ваша фамилия?
— Спиридонов.
— Ну как же, читал, читал... Перо отменное, поздравляю. И знаете, Спиридонов, я только в этом кресле по-настоящему ощутил, что такое для новой России пресса. И раньше, конечно, понимал, но когда окунулся... во все эти конюшни... Не только пятая власть, я бы сказал. Поводырь в царстве слепых, не меньше. Народ наш, будем откровенны, дик, суеверен и впечатлителен без печатного слова... Вы надолго к нам в Федулинск?
Спиридонов стряхнул с себя оцепенение, накатившее, как облако на ясный день. Он не ожидал, что этот явный ловкач и пройдоха вдруг заговорит с ним, как с недоумком. Это его немного задело.
— На денек, не больше.
— По какому заданию, если не секрет?
— Хочу статью написать о вашем городе.
— Вообще статью? Или о чем-то конкретном?
— Еще не решил... Скорее всего некий социологический очерк. Бывший город оборонщиков в условиях рынка. Социальная адаптация, система ориентиров — и все такое. Тема, конечно, не новая, но читатель кушает с удовольствием. Если добавить перчика.
— Перчика?.. Хотите совет?
— За тем и пришел. Кому, как не вам...
Беседу прервала секретарша, вкатившая сервировочный столик на колесиках: кофейник, графинчик с чем-то желтым, тарелочки с легкими закусками, сладости.
— Ступай, милая, ступай, — добродушно пробасил Монастырский, — мы уж сами как-нибудь похозяйничаем... — Когда ушла, продолжил: — Так вот совет. У нас выходит газетка "Свободный Федулинск". Не чета вашему "вестнику", но там есть толковые ребята. А главное, архив. От и до. Исторические справки, новейшие исследования. Результаты самых последних предвыборных опросов. Думаю, это облегчит вашу задачу.
— Еще как облегчит, — согласился Спиридонов, принимая из рук мэра рюмку. — Но редакция заинтересована в свежачке. Хотелось бы поднести что-нибудь такое, чтобы с ног валило. Конкуренция огромная, читатель капризный, пресыщенный, вот мы и стараемся.. Про вас слава идет, Герасим Андреевич. Говорят, у вас даже зарплату иногда выплачивают. И пенсионеры, я поглядел, не шатаются стадом возле помоек.
— Действительно, — взгляд мэра внезапно опустел и просветлел. — Даром хлеб налогоплательщиков не едим... Что касается помоек, мы их вообще ликвидировали. Как позорное явление.
— И чем же заменили? Реформа все-таки...
— Разумное распределение, уважаемый, разумное распределение излишков. Оказывается, если сильно захотеть, и при нашем скудном бюджете можно выкроить какие-то средства для бедноты, для неимущих. У нас с голода никто не помирает, как в иных местах. Не жируют, естественно, но и не помирают... Отведайте печенья, не побрезгуйте. Местного производства. Сколотили артель из бывших так называемых оборонщиков, подкинули им мучицы, дрожжец, так они такую фабрику развернули, вашему "Красному Октябрю" не угнаться. Люди у нас работящие, головастые, им только направление дать... Я всегда повторяю, из любого положения можно найти выход, если не заниматься маниловщиной. Мой предшественник никак этого не мог понять, потому и кончил печально.
— А что с ним случилось?
Монастырский игриво хихикнул.
— Анекдотическая история, право. Как раз в ночь после выборов я видел свои несчастные восемь процентов, с горя решил попариться в баньке, да там прямо на полке и угорел. Некоторые грешили на самоубийство, но я не верю. Какие причины? Полнокровный человек, ему шестидесяти не было, нет, не верю.
Спиридонов, ощутив вторую волну странного, мозгового оцепенения, осушил рюмку коньяка.
— Все это, конечно, прекрасно, Герасим Андреевич, и дочка, и кондитерская артель из оборонщиков, но, скажу откровенно, меня удивили некоторые аспекты федулинской жизни. Непонятные прививки, регистрации... Объясните, пожалуйста, что все это значит на самом деле?
Если он ожидал какой-то особой реакции, то ошибся. Монастырский поглядел на него с сочувствием.
— Уже наябедничали? Ах как у нас не умеют держать язык за зубами... Не берите в голову, дорогой мой. Чистая формальность, продиктованная необходимостью. У нас в прошлом году, при опять же явном попустительстве покойного Масюты, произошли неприятные события. Может, помните, средства информации оповещали. Фашистский путч, уличные беспорядки, короче, взрывоопасная ситуация.
— Как же, как же, — обрадовался Спиридонов. — Еще бы не помнить. Я был на похоронах Алихман-бека на Троекуровском кладбище. Внушительное зрелище. Серебряный катафалк, десять тысяч конной милиции. Телеграмма от президента. Убедительная имитация национальной трагедии. Вы, вероятно, хорошо знали покойного?
— Великий был человек, без сомнения. Сердобольный, совестливый, без всяких предрассудков, даром что горец по происхождению. На нем весь наш город стоял. Спонсор высшей пробы.
На лице мэра Спиридонов не заметил и тени иронии.
— Кажется, убийцу так и не нашли?
— Пока нет. Но найдем. Вопрос времени. Скорее всего маньяк-одиночка. У нас есть конкретные подозреваемые.
Спиридонов, испрося разрешения, закурил. Пить и закусывать больше не хотелось. Даже кофе почему-то не лез в глотку. В голове постепенно укрепилась заполошная мысль: бежать! Да, надо поскорее покинуть этот город, и уж потом, из Москвы... Инстинкт никогда не обманывал Спиридонова: вокруг смердило паленым. У него осталось несколько вопросов, в том числе и о трупике младенца в газетном развале, но он уже понял, что с этим лощеным, приторно сладкоречивым верховным представителем федулинской элиты толковать бесполезно. И все же не удержался.
— Герасим Андреевич, простите мою назойливость, но я хочу вернуться к этой регистрации. Нельзя ли как-то ее избежать. Ведь в сущности, я в городе проездом, на несколько часов...
Монастырский поднял на него глаза, в которых сверкнул ледок.
— Никак невозможно. Да и далась вам эта регистрация. Перед вашим приходом я связался с Рашидовым, он все устроит по Гамбургскому счету. Заполните парочку бланков — и никаких хлопот.
— А прививка? Зачем мне прививка?
— Прививку тоже придется сделать. Понимаете ли, тут вопрос этики. Я сам делаю прививку раз в неделю. Любая поблажка, любое нарушение принципа неминуемо влияют на нравственный климат в обществе. Не хочется повторять прописные истины, вы их знаете не хуже меня. Массу убеждают не слова, как бы правильно они ни звучали, а личный пример руководителя. Я ничего не скрываю от народа, и он отвечает слепой любовью. Проблема — народ и власть — извечна. Возьмите того же покойного Масюту. Не скажу, чтобы он был законченным мерзавцем, нет, но частенько позволял себе то, что запрещалось другим. И его в конце концов раскусили. Какой бы ни был безумный народ, его нельзя обманывать слишком долго. И наоборот. Вы улавливаете мою мысль?
— Но принудительная прививка, — слабо возразил Спиридонов, — в каком-то смысле вступает в противоречие с конституцией, разве не так?
— Кто вам сказал, что принудительная?! В том-то и штука, что у нас никто никого ни к чему не принуждает. Не хватало нам тридцать седьмого года. Да пообщайтесь с людьми, они все сами расскажут. Свободный выбор масс — вот основной постулат демократии. А вы говорите принудительная! Озадачили вы меня, голубчик...
Озадаченный, он нажал кнопку, глядя на Спиридонова с какой-то просветленной, детской обидой. Стремительно влетела секретарша.
— Проводите господина журналиста, Леонора Марковна, — обратился к ней Монастырский. — Не сложился у нас разговор.
— Почему же не сложился, — возразил Спиридонов, со страхом вглядываясь в окончательно, как по волшебству, остекленевшее лицо мэра. — Вы мне очень помогли, спасибо.
— Не с добрым сердцем вы к нам завернули, голубчик. Камень прячете за пазухой, а зря. У нас секретов нету. Уведи его, Лера!
Секретарша потянула Спиридонова за рукав, что-то прошептала на ухо: он не понял. Завороженный поплелся за ней, от двери оглянулся. Монастырский стоял посреди кабинета, задумчиво чесал пятерней за пазухой.
В приемной секретарша ему попеняла:
— Расстроили вы Герасима Андреевича, нехорошо это, не по-божески.
— Но чем, чем?!
— Вам виднее... К нам всякие наезжают. Да все норовят с подковыркой, с претензиями. А вы лучше подумали бы, какой он человек. В одиночку какой воз на себе тянет. Нет бы просто посочувствовать, уважение оказать. Куда там! У каждого своя гордыня. Вот и рвут ему, сердечному, душу на куски.
Спиридонов еле выбрался в коридор, беспомощно огляделся. Тихо, просторно, ковры и закрытые плотно двери.
Он уже знал, что делать. На лифте опустился до второго этажа и прошел по коридору, пока не уперся в туалет. Вошел внутрь: мрамор и инкрустация. Кабинки со шторками. Розово-снежные унитазы, как гвардейцы в строю. И высокое окно — о, удача! — с полураспахнутой рамой.
Выглянул — можно спуститься, хотя есть риск поуродоваться. Но выбора не было. Он был уверен, что на выходе из здания его обязательно перехватят. Откуда взялась уверенность, объяснить бы не с мог: опять действовала безошибочная интуиция журналиста, которую можно сравнить разве что с чутьем висельника.
Преодолевая робость, растянулся на подоконнике, как черепаха, достал правой рукой до перекладины пожарной лестницы, оттолкнулся, повис, ударясь коленкой о железную стойку. Потом еще боком приложился. Но это все мелочи. Откуда и ловкость взялась. Через минуту твердо стоял на асфальте. Вздохнул с облегчением, но, оказывается, рано.
Из-за угла дома показались двое мужчин среднего роста и неприятной наружности. Род их занятий выдавали походка и скошенные затылки, а также проникновенно светящиеся глаза.
— Ишь какой прыткий, — восхитился один. — Прямо акробат.
— С утра рыщет по городу, — сказал второй, — а мы за ним, за пидором, гоняйся.
— Господа, тут какое-то недоразумение, — попытался отговориться Спиридонов. — Наверное, вы меня с кем-то спутали.
— Обезьяна московская, — удивились оба сразу, — а разговаривает.
После этого он получил удар поддых, который поставил его на колени. Били его недолго и как-то нехотя. Пока он приходил в себя после очередного пинка, покуривали и обменивались репликами.
— Тучка подозрительная, — говорил один. — Как бы дождик не натянуло к вечеру.
— Вряд ли, — отвечал другой. — По радио передавали — без осадков.
Потом кто-нибудь небрежно осаживал его пару раз ботинком по почкам. Спиридонова, как каждого уважающего себя репортера, били в жизни часто, и он отлично понимал, что ему делают профилактическое внушение, а вовсе не хотят убить.
Рашидов оказал ему честь, снял лично показания. Он был громоздок, улыбчив, с белыми, яркими зубами, с луноликим, смуглым лицом, вместо глаз плавали вокруг массивного носяры два непроницаемых нефтяных озерка. Людей с такой убедительной внешностью Спиридонов раньше не встречал, но по-прежнему лелеял в себе план побега и спасения. Живучесть россиянских независимых журналистов поразительна, и, кажется, Рашидов об этом догадывался.
— Что же ты, вошик поганый, — спросил он с многообещающей ухмылкой, — Родину не любишь?
— Почему не люблю? — Спиридонова, перед тем как доставить в кабинет, ополоснули в душе и почистили. — И Родину люблю, и всегда был законопослушен. Справки навести легче легкого. Пожалуйста, вот все мои телефоны. Позвоните в газету. Или вот, если угодно, сотрудник ФСБ. Или вот, прокурора. А вот администрация президента. Уверен, вы получите самые надежные рекомендации, и наше маленькое недоразумение разъяснится к обоюдному удовольствию.
— Недоразумением было, — сказал наставительно Рашидов, — когда ты полез, вонючка, к нам в город с бомбой в кармане.
Спиридонов понял, что маразм крепчает, и затих, бессильно поникнув на стуле.
В комнату вбежал худенький невзрачный господинчик с кожаным чемоданом и за три минуты ловко снял у него отпечатки пальцев. Даже протер ему подушечки ваткой со спиртом. Кивнул Рашидову — и исчез, как тень.
— Знаешь, кто я? — спросил Рашидов.
— Полагаю, что представляете местную безопасность? Зовут вас Георгий Иванович, я на табличке прочитал.
— Глазастый... А тебя как зовут? Не по фальшивой ксиве, а в натуре. Как тебя мать с отцом звали. Или у тебя их не было?
— Почему не было? Они и сейчас есть. Вот, пожалуйста, телефончик...
— Да ты что же, сучонок, — психанул Рашидов, но видно было, что понарошку, — дразнишь меня, что ли? Что ты с этими телефончиками меня достаешь?
Неужто думаешь, я на всякую газетную шваль буду тратить драгоценное время? Да ты сам скоро так запоешь, как на страшном суде не поют. Значит, решил в свою вонючую газетку компромат подобрать?
— Никоим образом, Георгий Иванович, никоим образом. Приехал исключительно за позитивным материалом. С целью восславить, распространить, так сказать, передовой опыт рыночных реформ.
Рашидов долго смотрел на него молча, как бы прикидывая, в какое место пнуть: в нефтяных глазах-озерках затеплились желтые огоньки.
— Похоже, гаденыш, ты до сих пор не понял, в какую историю влип.
— Действительно, я в некотором недоумении. Какая-то зловещая чехарда, в которой нет логики. Но я...
— Кто тебя послал, тварь? — рявкнул Рашидов. — Или тебе очную ставку сделать?
— Какую очную ставку? — Спиридонов старался вести нормальный разговор, но каждая мясинка в нем трепетала от ужаса.
— Ах, какую! — Рашидов нагнулся над селектором. — Приведите Гребанюка!
— Ну ничего, падаль, — сказал Спиридонову, — сейчас завертишься.
Двое прислужников ввели в комнату странное челочекоподобное существо: лохматое, сгорбленное, тяжело передвигающееся на кривых ногах, с толстыми ручищами почти до пола, с лицом, до бровей поросшим рыжеватой шерстью, сквозь которую ехидно проблескивали два глазных буравчика. Установясь посреди кабинета, поддерживаемое с боков, существо описало своими глазками, как фонариками, несколько кругов, пока не уперлось взглядом в Рашидова.
— Хорош красавец, а! — с искренним восхищением воскликнул Рашидов и, подойдя к существу, ощупал его плечи, кулаком постучал по горбатой спине, словно по деревянной бочке. — Мышцы, как у орангутанга. Сталь. Знаешь, кто это, писатель?
— Не имею чести, — дрогнувшим голосом ответил Спиридонов. — Первый раз вижу.
— Наглядишься, когда вместе в камеру посадим. Это наш местный маньяк и вампир Гребанюк. За ним ровно сорок жертв, в основном, представь себе, молодые девушки. Но и мальчиками, вроде тебя, он не брезгует. Намаялись с ним, пока отловили. Любишь человеченку, Витя?
Существо утробно заурчало, но слов Спиридонов не разобрал.
— Не гляди, что с виду дикий, — повернулся к нему Рашидов. — Мы экспертизу делали, у него умишко как раз на уровне столичного писаки. Сейчас сам увидишь... Скажи-ка, Витюша, вот этого хорька, который на стуле, узнаешь?
— Ага, — просипело существо, даже не взглянув в сторону Спиридонова.
— Вместе девок потрошили?
— Ага! — еще радостнее отозвалось существо.
— Так-то, вошик столичный, — Рашидов удовлетворенно улыбался. — Как видишь, стопроцентный свидетель. Мечта прокурора, и у нас таких сколько хочешь. Но это все юридические тонкости для соблюдения закона. Никакого суда, конечно, не потребуется. Витя тебя за один вечер схрумкает и косточек не оставит. Чрезвычайно некрасивая, унизительная смерть. Ты сам-то хоть это понимаешь?
— Что вы от меня хотите?! — у Спиридонова на лбу проступила испарина. Волосатик произвел на него неизгладимое впечатление. — Объясните толком? Я же не против сотрудничества.
— Кому нужно твое сотрудничество, ничтожество.
— Что же вам нужно?
Рашидов оценивающе на него посмотрел, огоньки в нефтяных озерцах потухли.
— Пожалуй, уже ничего. Ты и вправду пустой. У тебя, увы, нечего взять. Обыкновенная залетная пташка. Коготки подкарнаем — и лети на волю.
...Внутри вагончика, как в отсеке тифозного барака. Услужливая память почему-то подсказала Спиридонову именно эту прихотливую ассоциацию. Кадры старинной кинохроники: полуголые люди вповалку на соломе, бредят, помирают, водицы просят. Здесь: замызганный лежак, металлический столик, привинченный к полу, и здоровенная, хмурая бабища в кожаном фартуке. Бьющий в ноздри острый ацетоновый запах.
Бабка пробасила:
— Садись, страдалец, анкетку заполним.
Окошко зарешеченное, не выпрыгнешь, да и на улице стерегут два бугая. Спиридонов чувствовал, что шансов остаться в нормальной реальности, а не в той, которая творилась в Федулинске, у него все меньше. Машинально отвечая на вопросы полупьяной бабки, мучительно размышлял, что еще можно предпринять для собственного спасения. Как выскользнуть из разверзшейся перед ним трясины безумия? Похоже, что никак.
— Вес?
— Восемьдесят килограмм.
— Какая по счету инъекция?
— Первая.
— Скоко за день выпиваешь спиртного?
— Когда как.
Бабка медленно, высунув язык, скрипела пером по разграфленной бумажке. Спиридонова озарило.
— Хозяюшка, давай договоримся. Я тебе соточку подкину, а ты пустышку влепишь. Зачем мне прививка, я же здоровый. А тебе денежки пригодятся. Гостинцев накупишь.
Бабкины глаза алчно сверкнули.
— Это можно. Почему нет? Пустышку так пустышку. Токо ты не проговоришь никому. Давай денежки.
Протянул ей сотенную купюру с портретом американского президента, бабка приняла ее с поклоном и сунула под фартук.
— Ну чего, теперь ложися вон туда.
Спиридонов прилег на грязный лежак, задрал рукав, бабка покачала головой.
— Не-е, светик мой, так не пойдет. Шприц большой, в руку не попаду. Заголяй жопочку.
С трепетом он следил, как бабка трясущимися руками набрала розоватой жидкости из литровой банки. По виду — вроде марганцовка.
— Пустышка? — уточнил он.
— Не сомневайся. Самая она и есть.
Вонзила иглу, как штык в землю. Он неожиданности Спиридонов взвизгнул, но буквально через минуту, под ласковые пришептывания бабки, по телу потекли горячие токи и голова сладко закружилась.
— Ну вот, — успокаивающе текло в уши, — было бы чего бояться. Для твоей же пользы, сынок. Не ты первый, не ты последний. Пустышка — она и есть пустышка...
Очухался в светлой городской комнате на диване. Ноги прикрыты клетчатым шотландским пледом, у окна с вязанием в руках девица Люська. Не подавая знака, что очнулся, Спиридонов прислушался к себе. Нигде ничего не болело, на душе — тишина. Состояние просветленное, можно сказать, радужное. Память в полном порядке, весь чудной сегодняшний день, со всеми деталями, стоит перед глазами, но строй мыслей поразительно изменился. С удивлением он осознал, что беспричинно улыбается, как младенец поутру. Таких безмятежных пробуждений с ним не случалось уж, наверное, целый век.
— Люсенька, — окликнул девушку. — Мы у тебя дома?
Девушка ему улыбнулась, но вязание не отложила.
— Ага. Где же еще?
— Кто там за стенкой шебуршится?
— Папаня с маманей чай пьют.
— Чего-то голоса громкие. Ругаются, что ли?
Люся хихикнула.
— Ну ты даешь, Геннадий Викторович. Да они песню разучивают. Им завтра на митинге выступать.
— Вот оно что, — Спиридонов потянулся под пледом, понежился. — А что за митинг?
— Какая разница. Они же общественники... Выспался?
— Еще как!.. Кстати, как я здесь очутился? Чего-то у меня тут маленький провал.
— Пришел, позвонил, как все приходят, — девушка перестала вязать. — Сказал, поживешь немного... Ты не голодный?
— Подожди... Я сказал, поживу у тебя? А родители не возражают?
— Чего им возражать. Ты же прикомандированный. За тебя дополнительный паек пойдет... Побаловаться не хочешь?
— Пока нет... А чайку бы, пожалуй, попил.
— Тогда вставай.
Вышли в соседнюю комнату, и Люся познакомила его с родителями, которые очень Спиридонову понравились. От них, как и от Люси, тянуло каким-то необъяснимым умиротворением. Отец, крепкий еще мужчина с невыразительным лицом научного работника, пожал ему руку, спросил:
— Куревом не богат?
Спиридонов достал из пиджака смятую пачку "кэмела", где еще осталось с пяток сигарет.
— О-о, — удивился отец. — Солидно. Давай одну пока подымим, чтобы на вечер хватило.
Люсина матушка, цветущая женщина средних лет, с черными, чрезмерно выразительными на бледном лице бровями и с безмятежными глазами-незабудками, пригласила за стол, налила Спиридонову в чашку кипятку без заварки. Объяснила смущенно:
— Извините, Гена, и сахарку нету. Нынче талоны не отоваривали.
— Врет она все, — вступил отец. — Были талоны, да мы их на четушку выменяли. А четушку уже выпили, не знали, что гость придет. Я тебе, Гена, оставил бы глоточек. Я нынешнюю молодежь уважаю и приветствую. И знаешь, за что?
— Хотелось бы знать.
— Посуди сам. Мы оборонку строили, американцам пыль в глаза пускали, и ничего у нас не было, кроме худой обувки. А вы, молодежь, ничего не строили, нигде не работали, зато все у вас есть, чего душа пожелает. Причем наилучшего образца. Как же за это не уважать. Верно, мать?
Женщина испуганно покосились на окно, но тут же заулыбалась, расцвела. Махнула рукой на мужа.
— А-а, кто тебя только слушает пустобреха, — покопалась в фартуке и положила на блюдце рядом со Спиридоновым белую сушку в маковой росе. — Покушай, Гена, сушка свежая, бабаевская. Для внучонка берегла, да когда-то он еще явится.
— Когда Люська родит, тогда и явится, — ликующе прогрохотал папаня.
У Спиридонова слезы выступили на глаза от умиления. Давно ему не было так хорошо и покойно. Милые, незамысловатые, беззлобные люди. Синий абажур. Прелестная девушка. На всех лицах одинаковое выражение нездешней мудрости и доброты. "Господи милостивый, — подумал Спиридонов. — Какое же счастье подвалило. И за какие заслуги".
В незатейливой болтовне скоротали незаметно часок, потом Люся вдруг заспешила:
— Пойдем, Гена, пойдем скорее, а то корчму закроют.
Он не стал расспрашивать, какую корчму закроют и почему им надо туда спешить, молча потянулся за ней на улицу. Там было полно народу, будто весь город совершал моцион. Прелестны подмосковные летние вечера, окутанные сиреневой дымкой заката. Есть в них волшебная нота, заставляющая разом забыть о тяготах минувшего дня. И опять у Спиридонова возникло ощущение, что он вернулся в очаровательные времена полузабытого детства. Все встреченные улыбались, и в этом не было ничего необычного, Спиридонов тоже улыбался в ответ, ему казалось, некоторые лица он узнает. Вон та старушка с голубоглазой внучкой в сером балахончике, вот тот милый юноша с гитарой... На мгновение мелькнула мысль, что надо бы все же позвонить в редакцию, сообщить, что задерживается на неопределенный срок, но это, конечно, не к спеху...
Из дверей двухэтажного особняка вытягивалась на улицу гомонящая очередь. Спиридонов с Люсей пристроились в конце. На фасаде две вывески, на одной кумачовый лозунг: "Только свобода делает человека сытым", на другой название заведения: корчма "У Максима".
Люся осведомилась у пожилого господина в очках на нитяных дужках:
— Чем сегодня кормят, приятель?
Господин плотоядно облизнулся.
— Гороховый суп с телячьими ножками. Чувствуете, какой аромат?
Спиридонов готовно принюхался: вонь ядреная, густая, как из подожженной помойки. Его качнуло набок, и то — с утра, кроме белой сушки, во рту ничего не держал. Люся заботливо подхватила его под руку, шепнула в ухо:
— На раздаче скажешь, что новенький. Может, косточку положат.
— Хорошо бы! — глупо ухмыльнулся Спиридонов.
В ближайшее время роман выйдет в издательстве “Мартин”.

Подписывайтесь на наш канал в Яндекс.Дзен!

Нажмите «Подписаться на канал», чтобы читать «Завтра» в ленте «Яндекса»

Комментарии Написать свой комментарий

К этой статье пока нет комментариев, но вы можете оставить свой