В московском издательстве "Беловодье" вышла в свет моя новая книга "Весёлый странник Золотого века" — жизнеописание моего отца, известного советского и русского поэта, переводчика, эссеиста, путешественника Юрия Михайловича Ключникова (1930-2024), автора 30 книг, около 2000 собственных стихотворений и 2700 стихотворных переводов с 40 языков мира (вообще-то — литературный мировой рекорд всех времён и народов). Предлагаю читателям отрывки из неё, посвящённые Ленинск-Кузнецку, городу, с которым связаны годы его становления как человека и писателя.
Эвакуация и переезд в Кузбасс
В жизни моего отца Кузбасс и конкретно Ленинск-Кузнецкий, Кемерово и сёла Кемеровской области сыграли огромную роль. Первые десять с половиной своих детских лет он провёл на левобережной Украине – в Лебедине, а также в Одессе, Луганске и Харькове. Потом, в октябре 1941 года, вместе с родителями успел покинуть Харьков (счёт тогда шёл на часы!), в который уже входили фашисты. Мальчику пришлось испытать тяготы эвакуации, которая длилась месяц и представляла собой маршрут на переполненном поезде из Харькова до станции Дергачи Саратовской области, а потом в деревню Антоновка. Здесь семья разделилась – отец Михаил Яковлевич оставил жену и детей в деревне, а сам поехал в небольшой городок Ленинск-Кузнецкий Кемеровской области участвовать в наладке завода «Красный Октябрь», на котором работал до эвакуации из Харькова. Через год отец забрал семью по месту своей работы, и началась новая, северная жизнь поэта, который прожил в Сибири почти 83 года из своей большой 93-летней жизни. Поэт оставил об этой эвакуации яркие стихотворные воспоминания:
В памяти застрял светло и немо
Ласковый осколок тишины
Синее саратовское небо
Самых первых месяцев войны.
Есть ещё там зарева полночные,
Огненные прочерки наверх
И барак соседский развороченный,
Точно в клочья порванный конверт.
Паровозный дым густой и чёрный,
Долгий путь, налёты, крики, рвы.
А за Волгой вылетают пчёлы
Не из туч, Из листьев, из травы.
Тихие цветочные пожары,
Жаркой дымкой сломанная даль…
Ничего прекраснее, пожалуй,
Никогда на свете не видал.
Что ещё? Покос июньский помню,
Дальних молний частые броски.
Почтальон привозит прямо в поле
Призывные серые листки.
Медленно уходят полудети
В полутьму с медовой полосы.
Тишина. Над нами солнце светит,
А над ними — сполохи грозы.
Небом этим, степью, удивленьем,
Красотой, упавшей в сердце мне,
Я обязан маленькой деревне,
А выходит — и большой войне.
С ними в грудь мою вошла Россия
Бабушкиной сказкой наяву
И косой тяжёлой, что косила
Только что подросшую траву.
Ленинск-Кузнецкий вначале не очень понравился мальчику – шахтёрский, провинциальный, серый город в сравнении с большим, шумным, весёлым Харьковом (который до конца июня 1934 года был даже столицей Украины), показался ему серым и скучным. Но будущий поэт постепенно привык к нему и полюбил его, несмотря на холод, грязь на улицах и обилие мелкого криминала. Он описывал свои тогдашние впечатления от кузбасского города: «Мы попали в Кузбасс в конце октября 1942-го. Вспоминаю ту осень как самую мрачную в моей детской жизни. Собирали на огородах вокруг города брошенную мелкую и мёрзлую картошку, из неё, тёртой, мать пекла оладьи. В 1943 году жилось уже полегче: посадили весной картошку и просо, потом купили корову. По карточкам того времени рабочим завода или шахты полагалось ежедневно 700 граммов хлеба, служащим – 500 граммов, а на «иждивенцев» в семье, т. е. на нас, – по 300 граммов. Кроме того, какое-то небольшое количество крупы, чуть-чуть масла; но и это уже было каким-то подспорьем. Я думаю, теперешние дети не съедают за день 300 граммов хлеба, а тогда он «уходил за раз», потому что, кроме хлеба и картошки, почти ничего не было».
Город подбросил мальчику неожиданные испытания – его младшего брата Гришу послали в магазин с карточками получить продукты на всю семью, а он потерял их, и старшему Юрию пришлось работать всё лето, чтобы семья выжила. Юрий Ключников так описал в своих воспоминаниях этот случай:
«Утерянные карточки не восстанавливали, что было почти катастрофой для семьи. Дело происходило в июне, когда начались школьные каникулы. Мать и отец решили, что мне придётся поработать хотя бы месяц, пока не выдадут следующие карточки, на июль. Так я оказался учеником токаря в инструментальном цехе завода «Красный Октябрь», где отец был начальником у Алексеяя Михайловича Козина, токаря-расточника седьмого разряда. Его не взяли на фронт по причине инвалидности. А мне в ту пору исполнилось двенадцать с половиной лет.
Рабочий день и рабочая ночь (завод работал круглосуточно) продолжались в ту пору двенадцать часов ежедневно, никаких ограничений по малолетству не существовало. Конечно, мой наставник хорошо понимал, что подросток многого не умеет и не может. Я у Алексея Михайловича был даже не подмастерьем, не подручным, а мальчиком на подхвате. В отличие от хозяев чеховского Ваньки Жукова, токарь-инвалид щадил меня. Дневные двенадцать часов работы я ещё выстаивал на ногах. Но в ночную смену, особенно к утру, видя, что я валюсь с ног от усталости и могу угодить под резец, хмуро ворчал: – «Иди в мойку, поспи!».
УЧИТЕЛЬ
Я не забыл вас, дядя Лёша,
Мы с вами… Впрочем, что же я,
Ведь не было в цеху моложе
И бестолковее меня.
Я вон из кожи лез, без толку,
За заготовкой заготовку
«Порол» старательно утиль.
И за такой порочный стиль
Меня прогнать бы очень просто…
Но знали токари тех лет,
Что пацану с «фитильным» ростом,
Чтоб не сгорел он, нужен хлеб.
…Под утро спотыкаюсь тупо –-
Толчок:
– Дурная голова,
Куда суёшь себя под суппорт?!
И долгожданные слова:
– Иди-ка в мойку, поздно что-то…
И я иду. О, как спалось
На рёбрах душевых решёток –
До синих на щеках полос!
Я не забыл вас, дядя Лёша,
Ваш хриплый бас, больную грудь.
Сегодня вы меня моложе.
Но как же мне вам долг вернуть?!
Юрий Ключников описал в воспоминаниях, как стал «работником тыла»: «На заводе, вопреки постановлению семейного совета, я проработал не месяц, а почти три, до начала занятий в школе. Несмотря на частые ночные бдения, мне здесь всё нравилось: и строгая дисциплина, и чувство ответственности за дело, которое делаешь, и навыки, которые, невзирая на малые способности к токарным и слесарным делам, всё-таки получил. Научился сверлить, точить, рубить сталь зубилом, выучился делать кухонные ножи. Они хорошо шли на базаре по цене сто рублей за штуку. Мы с братом продавали их, а на вырученные деньги покупали в колхозном ряду сайки, пироги с творогом и даже с мясом.
Примерно два с половиной года войны я проводил немалую часть времени на городском рынке. Здесь приходилось встречать фронтовиков-инвалидов, дезертиров и воришек. Иногда раздавался крик “облава!”. Вся мужская базарная публика, кроме инвалидов, бросалась врассыпную. Инвалиды же продолжали торговать трофейными аккордеонами, ручными часами, зажигалками. Базар оцепляли милиция и солдаты из военного городка. Проверяли документы, вылавливали дезертиров. Инвалидов и милиция, и солдаты обходили стороной. Это были бесстрашные и беспощадные люди. Я был свидетелем, как безногий солдат в гимнастёрке поймал за руку парня лет семнадцати-восемнадцати, пытавшегося срезать у него с гимнастёрки медаль «За отвагу». Ордена и медали были ходовым товаром, их охотно покупали дезертиры, навешивая себе на грудь, – чем больше, тем лучше... Милиционеры побаивались требовать документы у тех, кто носил на груди награды.
Но как страшно расправились фронтовики с покусившимся на медаль! Они били парня сапогами, костылями, протезами. Воришка-щипач кричал, пытался убежать, его догоняли, избиение продолжалось. Несколько милиционеров в стороне, не вмешиваясь, наблюдали за происходящим. Когда парень затих неподвижно в грязи, и фронтовики оставили его в покое, служители порядка потащили тело в дежурку. Я написал на эту тему стихотворение “Рыночная экономика войны”:
Базар был вроде лампы Аладдина:
Потрёшься о клубок людской плечом –
И пара полусношенных ботинок
Вдруг обернётся тёплым калачом.
Здесь всё, от паспортов до одежонки
Солдатской,
И любые ордена
Сбывала дезертирам по дешёвке
Бесстрашная базарная шпана.
Я помню те военные обиды
И скорые расчёты на Руси…
Как несколько угрюмых инвалидов
Подростка бьют, простёртого в грязи.
Милиция скучает у дежурки.
Зеваки гасят жёлтые окурки.
Трофейный голубой аккордеон
Наигрывает вальс «Осенний сон».
В городе было отчётливое присутствие криминального мира. Первое соприкосновение с ним произошло в школе. Семья приехала в Ленинск-Кузнецкий во второй половине сентября 1942 года, когда занятия в ней уже шли. По харьковской привычке мать надела на меня чёрный вельветовый костюмчик с короткими штанишками и красный пионерский галстук, скреплённый металлической запонкой. Для довоенного Харькова это был верх детской моды, в Ленинске же оказалось пределом неприличия. Уже по дороге в школу я встречал во взглядах отдельных пацанов, одетых как попало, нескрываемое презрение. Когда же подошёл к зданию школы, ожидала группа. С меня сорвали галстук, отобрали портфель, несколько раз ударили по лицу. Я молчал. Тогда самый старший в группе подросток, на вид лет четырнадцати, участливо спросил:
– Что, обижают?
Я качнулся к нему, рассчитывая на поддержку и защиту. Вместо этого получил ещё одну крепкую затрещину… Не заходя в школу, вернулся домой и, глотая слёзы, потребовал от матери иной одежды. Остаток дня она потратила на ушивание старых отцовских брюк. Позже сам вшил в брюки матерчатые треугольники, чтобы соответствовать моде тех времён, о чём пели в песне.
Когда я был мальчишкой,
Носил я брюки клёш,
Соломенную шляпу,
В кармане финский нож.
Соломенную шляпу не носил, но нож сделал себе сам из плоского напильника — с наборной плексигласовой и эбонитовой ручкой (забытые ныне породы пластмассы). Однако ни разу не использовал финку в драках, хотя дрался часто, и попадало чаще мне.
Научился с другими подростками лазить по огородам, также через крышу кинотеатра бесплатно «на пробируху» в кино, играть в карты на деньги, вещи и книги. Карты делал сам с помощью школьных красок, мыла и бумажных трафаретов. Однажды проиграл своему однокласснику очень большие по тем временам деньги. Отдать долг не мог, тянул время. Ему надоело ждать, и он «перевёл» долг на блатных. Те отлупили меня, пригрозив, что будет хуже, если не расплачусь. Пришлось кое-что утащить из дома и продать на базаре. С долгом расплатился, но больше никогда в жизни не играл в буру, очко и ази. Так назывались картёжные игры времён войны. Отучили.
Атмосфера в городе была суровой, но отношения между людьми – прямыми и открытыми, не было стенок (моя хата с краю), двери для гостей открывались настежь. При этом Ленинск-Кузнецкий даже в наши годы считается одним из самых криминализованных городов страны. СМИ сравнительно недавно сообщили, что треть жителей в той или иной степени имела проблемы с законом. Что же можно было сказать о военном и послевоенном времени?!
Здесь моя судьба могла пойти по совсем другому сценарию. Только двое из тридцати, с кем я начал учёбу в пятом классе, сумели окончить десятилетку и потом получить высшее образование: Федя Дружинин, окончивший горный факультет Томского политехнического института, и я.
Так аукнулось и откликнулось прошлое. Детство и юность моего поколения пришлись на войну, потом на послевоенное время. Мы рано взрослели, тянулись к образованию. Но эту тягу тормозили безотцовщина, уголовный мир. Меня спасло то, что рос с матерью и отцом. Предохранительный клапан полной семьи, нравственная и трудовая основа родителей не позволили опуститься на дно. А ещё помогла неприемлемость жестокости, с детства жившая в душе».
Тяга к литературе
Возможностей связаться с хулиганами и миром криминала, а затем оказаться в лагере у подростка было много, но, как сказала мне его родная сестра и моя тётя Людмила Михайловна, преподаватель английского языка, добрый и светлый человек: «К Юре никогда не прилипала никакая грязь». Ещё Аристотель утверждал, что в воспитании главную роль играют три условия: семья, учителя и свет (окружающий мир). В советское время про третий фактор говорили – его воспитала Улица. В Ленинске Улица была очень сильна. Но в судьбе Юрия Ключникова её пересилили влияние родителей (не зря мать ещё в возрасте 3-4 лет читала мальчику «Руслана и Людмилу»), а также учителя – и школьные, и литературные, которые были у него и в Харькове, и в Ленинске. Мальчика увлекла не улица, а литература. Именно о ней он всё время говорил со своим товарищем Николаем Киселёвым, с которым они потом вместе поступили в университет, а в Ленинске начали ходить в литературный кружок, которым руководил известный тогда писатель из Ленинграда Фёдор Олесов. Вот что пишет о нём в «Огнях Кузбасса» Павел Концевой, рассказавший об этом кружке или литературной группе, созданной при газете «Ленинский шахтёр»: «Бывший беспризорник, воспитанник Макаренко, в то время он был весьма известным литератором. Ещё до войны Олесов написал роман «Возвращение» о своём беспризорном детстве, замеченный самим Горьким. Алексей Максимович даже правил тексты Олесова, а Зощенко переписывался с ним. С начала Великой Отечественной войны Олесов служил военкором на Балтийском флоте, а в 1942 году был эвакуирован в Ленинск. Здесь он по заказу Новосибирского издательства писал очерки о знатных шахтёрах города и параллельно работал над романом “Прощание молча”, который был опубликован в первом-втором номерах журнала “Сибирские огни” за 1946 год. Судя по всему, идея столичного писателя упала на очень благодатную почву, потому что уже 3 февраля в “Ленинском шахтёре” появилась первая литературная страница».
Олесов много занимался самообразованием, и хотя культурный уровень этого писателя, как свидетельствуют различные критические статьи о его творчестве, был не самым высоким, но, по-видимому, достаточным, чтобы дать подростку мощный творческий толчок и правильные ориентиры для его более успешного погружения в литературу. Олесов предсказал Ключникову большое литературное будущее. Эстафета, полученная в харьковском Дворце пионеров, где под руководством Григория Гельфандбейна, вместе с Михаилом Кульчицким и Борисом Слуцким, Юра Ключников посещал литературный кружок, была продолжена в Кузбассе. Само присутствие в провинциальном шахтёрском городке подобного оазиса словесности было настоящим чудом, которое чрезвычайно благотворно отразилось на мироощущении подростка. Вместо того, чтобы шляться по дворам с полукриминальной шпаной, он продолжил свои поэтические штудии и даже опубликовал своё первое стихотворение в местной газете «Ленинский шахтёр» в честь дня Победы 9 мая 1945 года. Как будущий поэт признавался позже, Олесов задал приличную планку литературных обсуждений, привил вкус к точности при передаче чувств и советовал избегать плакатности. Сам же Олесов после войны вернулся в Ленинград, опубликовал ряд романов, которые встретили неоднозначную оценку литераторов, поскольку он, будучи честным реалистом, довольно критично показал бытовую жизнь Кузбасса. Как раз в это время начиналась кампания, получившая название «ждановщина», и он, возможно, попал в её жернова. Судьба Олесова теряется в тумане – по одним источникам, он попал в лагерь, по другим – благополучно жил в Ленинграде до своей смерти.
В Ленинске-Кузнецком будущий поэт получил первые уроки литературной правды и недопустимости лжи и неправдоподобия при создании стихов, какими бы благородными мотивами эта неправда ни прикрывалась. Он сам так описывает этот случай: «Во время войны по харьковской привычке я “приписался” к городскому Дому пионеров, появившемуся в городе ещё в 30-е годы, участвовал в драматическом кружке, кроме того, меня знали как автора стихов. В этих двух качествах выступал с пионерскими концертами в госпиталях перед ранеными. Однажды я прочитал стихотворение о том, как раненый солдат, умирая на поле боя и слушая соловья, вспоминает дом, семью, детей… Неожиданно откуда-то сверху услышал слова: “На войне соловьи не поют”. Я глянул вверх, увидел там подвешенную люльку, а в ней – человека, который так прокомментировал моё детское сочинение. Много лет спустя я написал об этом стихи.
Нас в госпиталь приводит офицер,
Мы, пионеры, там даём концерт.
Я прочитал стихи,
Как в поле умер
Под трели соловья боец-герой.
И вынырнул в аплодисментном шуме
Горячий шёпот,
С дымом, с камфарой:
– Толк из тебя, быть может, мальчик, будет,
Когда оставишь выдумки свои:
На тех полях, где умирают люди,
Им не поют с берёзок соловьи.
Я глянул вверх –
У косяка висело
Подобье зыбки вязаной,
А в нём
Завёрнутый в халат обрубок тела,
Прихваченный, чтоб не упал,
Ремнём.
Обрубок этот походил на краба
С одной клешнёй,
И той как из огня.
Алел в ней уголёк цигарки слабо,
А два других, казалось, жгли меня —
Глаза… Но их описывать тому бы,
Кто сам в беде солдатской изнемог.
Я лишь запомнил шепчущие губы:
– Не нужно так выдумывать, сынок.
Поэт вспоминал свои первые литературные опыты в Кузбассе: «К чему стремится подросток? Обычно им управляет противоречивый поток страстей, тянущих в разные стороны. «Человек широк, – говорил персонаж Достоевского Митя Карамазов, – надо бы сузить». А в юности комок противоречивых тяготений обуздать почти невозможно. Что раньше всего проснулось во мне, так это тяга к творчеству.
В одиннадцать лет, в пятом классе школы, я написал первое стихотворение. Потом стихи полились десятками на газетную бумагу: тетрадную приходилось экономить. Одно стихотворение, 1943 года, сохранилось.
СИБИРСКАЯ ВЕСНА
Над городом, над грязью
Протяжный вой гудка.
Невыстиранной бязью
Несутся облака.
Свистит в деревьях ветер,
Седой рассвет уныл,
Как будто нет на свете
Ни солнца, ни весны.
Бредёт по лужам нищий,
Он сумрачен и хмур,
А окна безразлично
Глядят вослед ему.
Он стар. Под рваным лаптем
Смешались сор и наст.
Он в дверь стучит – подайте.
Но кто же ему даст.
И вот он снова грязью
Бредёт, ушанку сняв.
Какое безобразье –
Сибирская весна!
Я послал этот опус в Новосибирск, в журнал «Сибирские огни». Ответ и оценка пришли за подписью литконсультанта журнала, а также корреспондента ТАСС Елизаветы Стюарт. Она похвалила меня за сочувствие к людям, за умение найти впечатляющие слова и образы, но заметила, что идёт тяжёлая война. Потому все мысли следует направить на победу. Победа над врагом поможет даже сибирской весне, которую я описываю. Напутствие Е. К. Стюарт, с которой позже познакомился, принял к сведению. Одно из моих подростковых стихотворений напечатали в 1945 году в городской газете «Ленинский шахтёр». Оно было посвящено победе».
Интересно, что образ одиноко бредущего нищего, с которого началась поэзия Юрия Ключникова, наполнен, по сути, христианским чувством сострадания и милосердия, непонятно как вошедшим в детскую душу в то атеистическое время. Но как говорил Тертуллиан, человеческая душа — христианка по своей глубинной природе.
Роль Ленинска в судьбе поэта
Подводя жизненные итоги, Юрий Ключников в своей поэме «Смирение» таким образом оценивает влияние этого периода на дальнейшую судьбу:
По паспорту уже мне девяносто.
А почему? Средь странствий за Урал
Войной спасённый харьковский подросток
Свидетельство рожденья потерял.
И рано повзрослел, хотелось страстно
Быть наравне со взрослыми. И вот,
Когда пришла пора оформить паспорт,
Себе добавил в документы год.
С детьми так было и на самом деле,
В сороковые рано мы взрослели.
Спасибо, жизнь, за раннюю беду,
За переезд в Сибирь, за редьку с квасом.
За то, что с детства привлекла к труду
И крест на плечи выдала авансом.
Четыре года фронтовой страды
Я выдержал с моим народом вровень.
Хотя не пролил в ратных битвах крови,
Отдал стране недетские труды.
Спустя полвека перенёс гоненье
За слишком еретическое мненье.
Листая Книгу жизни прошлых лет,
Не затоскую по советским звёздам.
Их заземлили, а житейский хлеб
Со временем нам показался чёрствым.
Но порождённый революцией Адам
Лишь укрепил естественные троны.
Поэтому листка живого не отдам
Из облетевшей постсоветской кроны.
Не оттого, что загрустил о ней,
А потому что – сын родных полей.
Ленинск-Кузнецкий оказался совсем неслучайным явлением в судьбе поэта и многое ему дал: познакомил будущего поэта с теневой стороной жизни, позволил ему приобрести ему первый трудовой опыт наряду со взрослыми и сделал его «работником тыла», закалил его характер, а также укрепил тягу подростка к поэзии и большой литературе. Детские впечатления, как известно, являются определяющими и характер человека, и его судьбу. Конечно, украинские впечатления оказали влияние на личность поэта, но их влияние не стоит преувеличивать – Лебедин был русским городом и в семье говорили на русском языке, а мальчик посещал в Харькове литературную студию во Дворце пионеров вместе с Борисом Слуцким и Михаилом Кульчицким, которые стали известными советскими поэтами. Глубинное мироощущение Юрия Ключникова определила сама древнерусская аура Лебедина, который находился совсем недалеко от Путивля, города, упоминаемого в «Слово о полку Игореве»: ведь плач Ярославны — на стене Путивля. Но огранка души и характера поэта произошла в другом месте – в Кузбассе. Сам его переезд из Харькова в Сибирь был не только вынужденным шагом человека, оказавшегося под пистолетом истории и сумевшего избежать немецкого плена, но и глубинной закономерностью судьбы: он едва ли стал бы крупным русским поэтом, оставшись на Украине. Он, сам того не осознавая, ехал в Сибирь за русским духом и провёл в Кузбассе 13 лет жизни (в Ленинске целых девять лет). Да и потом никогда не покидал Сибири. И потому суровый мороз Кузбасса закалил нежный поэтический цветок души Юрия Ключникова, что в дальнейшем помогло ему успешно перенести разнообразные драматические испытания судьбы.
До самой глубокой старости Юрий Ключников помнил про Ленинск-Кузнецкий, не раз просил меня съездить туда и рассказать, что там изменилось, иногда смотрел в интернете на фотографии города своего детства. Он хотел, чтобы я познакомился с местными литераторами, рассказал им про его юношеские поэтические опыты и искания, просил, чтобы я посетил городскую библиотеку, где ему, как он вспоминал, благоволила сама директор Клавдия Ивановна Гоголева, позволявшая рыться в довольно обширных книжных фондах. Здесь он впервые прочитал стихи Пастернака, которые произвели на него огромное впечатление и которые, судя по библиотечным формулярам, были практически не востребованы тогдашними читателями. Он вернулся к своему ленинск-кузнецкому и кузбасскому периоду в своих воспоминаниях, подробно рассказав о том, чем он жил в то суровое военное время.
Кузбасс — это уголь и то, что эта субстанция вошла в душу поэта вместе с воспоминаниями детства свидетельствует перевод известного китайского поэта XX века Ай Цина, сделанный Юрием Ключниковым уже в 2017 году:
РАЗГОВОР С УГЛЁМ
— Где обитаешь ты?
— В запасниках горенья.
— Твой возраст?
— Старше гор, где я возник.
— Но кто ты?
— Сын эпохи Сотворенья,
Когда Земля исторгла первый крик.
— И жив ещё?
— Живее всех живущих.
— Зачем молчишь?
— Забыли про меня.
Не слышат моих возгласов зовущих.
— А зов о чём твой?
— Дайте мне огня!
Дай Бог, чтобы огонь, зажжённый поэтом, сохранился, чтобы творчество поэта узнали и помнили в городе, где он провёл своё детство и юность и где родился я, с трепетом посетивший место своего рождения. Пусть процветает этот суровый и прекрасный край, давший путёвку в жизнь большому русскому поэту! И отрадно, что в городе и в области есть люди, хорошо понимающие значение литератора такого масштаба, как Юрий Ключников. Хочу их назвать и выразить им свою сыновнюю и человеческую благодарность. Это директор городской библиотеки Ленинска-Кузнецкого им. Н. К. Крупской Елена Васильевна Хамитова, сотрудник этой библиотеки Клавдия Васильевна Вахтина, поэт, директор музея одной книги «Слово о полку Игореве» Алексей Петрович Патшин, секретарь Международной наградной комиссии «Звезда Достоевского» Вистерман Эдуард Робертович, благодаря которому состоялась встреча инициативной группы по продвижению творческого наследия Юрия Ключникова с мэром Ленинска-Кузнецкого Василием Петровичем Мельником. Внимательное неравнодушное отношение Василия Петровича к творчеству и жизни Юрия Михайловича самым лучшим образом характеризует мэра – прекрасно, когда представители власти начинают исполнение своих управляющих функций со знакомства со сферой культуры. Стране ещё предстоит прочитать наследие Юрия Ключникова и замечательно, если Кузбасс будет играть одну из главных ролей в этом процессе. Будем также надеяться, что популяризация наследия поэта даст старт новым литературным событиям и начинаниям в Кузбассе. Сделать можно очень много!
