Предлагаем вниманию читателей главу из нового романа Юрия Полякова "Дедушка влюбился". Редакция "Завтра" благодарит Юрия Михайловича за уникальную возможность первыми её опубликовать. Вначале — несколько вопросов автору.
— Юрий Михайлович, в последние годы у вас вышли один за другим четыре тома романа "Совдетство". Их ждали с нетерпением, обсуждали. Но раздавались и голоса, что это уже мемуаристика, что новых тем у вас нет. И вот новый роман.
— Да, действительно, пять лет жизни я отдал тетралогии "Совдетство", охватывающей 60-е годы прошлого столетия — золотой век советской эпохи. А до этого я выпустил роман "Весёлая жизнь", там сюжет разворачивается в "андроповское междуцарствие". Однако назвать мою, как я её сам называю, "вспоминательную прозу" "мемуарами" может только человек, плохо разбирающийся в литературных жанрах или предвзято ко мне относящийся, а таких в связи с моей гражданской позицией и русским миропониманием немало, в том числе и во власти. "Совдетство" и "Весёлая жизнь" имеют такое же отношение к мемуаристике, как "Лето Господне" Шмелёва, "Кондуит и Швамбрания" Кассиля, "Семейная хроника" Аксакова, "Алмазный мой венец" Катаева. Если кто-то интересуется моими в прямом смысле слова мемуарами, то пожалуйста: отсылаю вас к книге "Как я был… Злопамятные мемуары", выпущенной издательством "Вече".
Должен открыть небольшой секрет: за роман "Дедушка влюбился" я сел сразу после выхода в свет в 2019 году "Весёлой жизни", сочинил довольно много глав, а потом прервался — думал, ненадолго, — чтобы набросать повесть о детстве "Пересменок", и с головой на пять лет ушёл в шестидесятые годы. Так что, выпустив в мае 2025-го "Школьные окна", я просто вернулся к давнему наполовину реализованному замыслу. Новый роман как раз о дне сегодняшнем, хотя и не без обычных для меня рейдов по тылам прошлого. Но так уж устроено человеческое сознание.
— Вы придерживаетесь патриотических взглядов. Но в ваших романах персонажи из другого лагеря описаны тоже очень точно, со знанием материала.
— "Дедушка влюбился" — в жанровом отношении текст синтетический, это и семейная сага, и история любви, и "производственный роман" (речь идёт о современном ТВ), и авантюрная история, и в добавок ко всему это острая социальная сатира, бичующая всё то, что, как раньше говорили, "мешает нам идти вперёд". События первой части разворачиваются буквально накануне СВО и во многом объясняют то, что случилось потом… Откуда я знаю клеветников и злопыхателей России? А откуда Толстой знал обитателей салона Анны Шерер, а Достоевский — доморощенных Смердяковых? Они живут рядом с нами. Напомню историю выражения "пятая колонна". По законам военного искусства, когда брали крепость, наступали на неё с четырёх сторон четырьмя колоннами, а вот пятая гнездилась внутри и ждала часа своего предательства. Чтобы описать людей такого типа, не надо даже выходить за ворота осаждённой крепости, достаточно уметь наблюдать, слушать и оценивать, что я и делаю. Думаю, многие узнают себя в моих сатирических персонажах.
— Вы много ездите по стране, встречаетесь с людьми. О чём "вопросы из зала" на этой вашей "Прямой линии"?
— Да, завет Гоголя писателям "проездиться по России" я выполняю усердно. В частности, езжу на свои премьеры. Недавно мою комедию "Ангел влияния" замечательно поставил Самарский художественный театр — коллектив с огромным потенциалом и, как водится у нас, без своего помещения. Каким-нибудь золотомасочным матерщинникам давно бы хоромы подыскали. А тут бережное отношение к классике, великолепно поставленные "Волки и овцы". Да разве ж можно допустить такое в старинном городе на Волге?!
О чём спрашивают? О литературе, о писательской кухне, о прототипах, о замыслах, но больше всё-таки о судьбе Отечества, нашем будущем, о том, что происходит в Союзе писателей России, о социальной несправедливости, об уродовании русского языка… Однажды я, перепутав время, пришёл на встречу с читателями в рамках книжной ярмарки на час раньше и был вынужден слушать выступление одного из лауреатов "Большой книги", любимца Роспечати. Спрашивали его о сущей чепухе: в котором часу встаёт, что ест на завтрак, кого любит больше — кошек или собак, чем их кормит, где отдыхал в последний раз… Он отвечал подробно и с удовольствием. Наконец наступило время моей встречи, и первый же вопрос — в лоб: "Юрий Михайлович, что будет с Россией и по каким причинам СВО уже сравнялась по продолжительности с Великой Отечественной?" Я, конечно, как мог, ответил, но потом поинтересовался, мол, а что же вы у предыдущего оратора всё про кошек и собак, а не про судьбы Отечества спрашивали? Знаете, что они мне ответили: "А какой смысл? Он бы всё равно увильнул или наврал…" Я не увиливаю…
***
Юнкор Кувандыкин
Кувандыкин — реликвия нашего "Арт-канала". Чем он занимается, никто понятия не имеет. По-моему, ничем. Должность у него теперь невыдающаяся — "старший редактор главной редакции", но кабинет большой, окнами в сирень. Кажется, Митя сидел там всегда. Когда я появился на канале, он был старожилом. Родом этот странный человек из районного центра Кувандык, что в Оренбургской области, — отсюда и псевдоним, перекочевавший с газетной полосы в паспорт. Какую фамилию он носил прежде, не знаю, да и сам он, наверное, позабыл: алкоголь память не укрепляет.
На родине Митя подвизался сначала юнкором в районной газетке, писал для оренбургской "молодёжки", потом, благодаря рабфаку, поступил в МГУ, с горем пополам осилил журфак (группу радио и телевидения), получив распределение в Останкино, в Общественно-политическую редакцию, а конкретно — в передачу "Сельский час". Помните, была такая? Там Кувандыкин писал подводки и прощалки ведущим: "Не знают угомону в центральной усадьбе колхоза имени Чапаева. Ещё не убраны в закрома родины золотые хлеба, а гармонь звонко разливается окрест, созывая девчат-ударниц в клуб на вечёрку…" "Главнюк" швырял ему в морду машинописные листки и орал, что так теперь не пишут даже в многотиражке "Красный чум".
Когда началась перестройка и подули ветры обновления, телевизионные начальники решили хоть немного разбавить свежими лицами надоевших всем теледикторов, строгих, как почётный караул у гроба генсека. А где взять новых? Не с улицы же в самом деле. Тогда решили бросить в эфир бойцов невидимого закадрового фронта: редакторов, помрежей, операторов, даже осветителей. Так появились в ящике Листьев, Эрнст, Политковский, Любимов, Познер, Молчанов, Пиманов…
Митю решили опробовать в новой программе "На меже", посвящённой массовому преображению колхозников в просвещённых фермеров. Но тут выяснилось, что, глядя в объектив, Кувандыкин мертвеет, как девственница перед вооружённым насильником, и к тому же явно пришепётывает, а святой завет отцов-основателей выпивать перед эфиром рюмку коньяку для куража — всегда перевыполняет раз в десять и потом на камеру лыка не вяжет. Осознав Митину профнепригодность, парня решили перекинуть на другую работу — в заводскую многотиражку или на радиоузел какой-нибудь фабрики. Дали понять, мол, хорошо бы по собственному желанию. Он не внял. А просто уволить никак нельзя: Кувандыкин ухитрился, когда в армии служил, вступить в КПСС, а коммуниста с работы можно выгнать лишь в одном случае: если он пропил партбилет. Но до такой степени Митя всё-таки не нажирался…
А тут как раз Горбачёв с Ельциным вошли в клинч, отчего тряхануло весь СССР, да так, что он развалился. Началось-то с пустяка: Раиса Максимовна позвонила первому секретарю МГК КПСС Борису Николаевичу, чтобы дать ряд дружественных советов, как управлять непростым столичным хозяйством. Ельцин внимательно выслушал и вежливо, по-товарищески, ответил, мол, разберёмся как-нибудь сами без дамских соплей. Вечером того же дня первая советская леди, умытая и надушенная, ложась в супружескую постель, мягко заметила, что Борька совершенно обнаглел и надо бы гнать его из Москвы в шею. Просьбы, с которыми женщины обращаются к своим мужчинам перед соитием, обладают магической безотказностью. И закрутилось: Ельцина шуганули из Политбюро, сняли с МГК КПСС и бросили на Стройкомитет, подло намекая на его прорабское прошлое. Раиса Максимовна, впрочем, настаивала, чтобы партийного скандалиста отправили послом в Уганду, но Горбачёв ослушался, что плохо кончилось и для него самого, и для страны в целом.
О том, как и почему пьющий партийный самодур смог стать лидером либеральной оппозиции, гадать не стану, это дело историков. Но проведу одну аналогию: на инфаке вместе с Мариной Резниковой училась внучка академика и дочка дипломата Лиза Вергасова, родившаяся в Бонне, где на переднем крае холодной войны трудились её родители. Так вот: если от парня, положившего на неё глаз, не воняло реликтовым перегаром, сигаретами "Памир" и дешёвым одеколоном "Шипр", если на руках не было синих тюремных наколок, а под ногтями грязи, он не имел никаких шансов вызвать у прекрасной гордячки ответные чувства. Нечто подобное случается иногда с нацией, выбирающей себе вождя.
Видя, как опальный Ельцин входит в силу, становясь любимцем масс, Горби по настоянию жены приказал его морально уничтожить в глазах общественности, всё ещё советской. А что такое общественность? Это люди, которые читают одни и те же газеты, слушают одно и то же радио, смотрят одно и то же телевидение. Прикинули и решили взять у первого заместителя председателя Стройкомитета СССР такое коварное интервью, чтобы все поняли, от какого гнусного бузотёра избавилась партия, и тогда его ни за какие коврижки не выберут делегатом на Первый съезд народных депутатов. Мишка, дурья башка, в ту пору решил упрочить свою власть с помощью демократии, а это — как укреплять здоровье посредством усердного ежедневного пьянства, заядлого курения и бессистемного разврата.
Указание спустили в Останкино, Кравченко принял к исполнению и дал задание профильной редакции. Однако народ в целом и журналисты в особенности к тому времени настолько разболтались, что все известные репортёры, работающие в кадре, от задания уклонились. Мало ли что! Во-первых, если наверху интервью не понравится, покажется недостаточно разоблачительным, можно крупно пострадать, например, вылететь из очереди на улучшение жилищных условий. Во-вторых, вдруг завтра свердловский скандалист в дамки выйдет? Тогда что? О его мстительности по Москве бродили мрачные слухи: несколько ответственных горкомовских работников, попавших к нему в немилость, наложили на себя руки.
И тут кто-то умный посоветовал запаниковавшему начальству послать к Ельцину Кувандыкина, мол, парня всё равно надо убирать с телевидения за профнепригодность, на него в случае чего всё и свалим. Сказано — сделано. И вот Митя, тяпнув для храбрости бутылочку коньяка, которую всегда держал в ящике письменного стола, несмотря на всенародную борьбу с пьянством, отправился со съёмочной группой на Лесную улицу в цековский дом из бежевого кирпича, населённый исключительно номенклатурой, будто кибуц евреями. Там-то и коротал опальные дни Ельцин. Хозяин тоже с утра не квасом заправлялся и встретил гостя сурово:
— Как звать-то?
— Дмитрий.
— Фамилия?
— Кувандыкин.
— Сложно, но запомню. Ну что, Митяй, позорить меня прибыл?
— Позорить, — вздохнул посланец тёмных сил.
— Ну, опозоришь, получишь свои тридцать сребреников или что там тебе обещали, а дальше что? Кто ж с привилегиями бороться будет?
— Даже не знаю, Борис Николаевич…
— А ну дыхни!
Митя понял, что его карьера сейчас оборвётся, как жизнь таракана под каблуком, что надо бежать куда глаза глядят, но какая-то властная сила заставила его подойти вплотную к опальному начальнику и старательно дыхнуть.
— Коньяк? — поморщившись, уточнил Ельцин.
— Да.
— Армянский, три звёздочки?
— Пять, — деликатно поправил Кувандыкин.
— Сёмгой закусывал?
— Икоркой… красной…
— Жируете в эпоху тотального дефицита? — усмехнулся Ельцин.
— Жируем.
— Ну что ж, тогда коньячком и продолжим! — как-то по-детски улыбнулся Борис Николаевич и достал из бара-торшера пузырь "Хеннесси".
А тут и Наина Иосифовна со сковородкой шкворчащих котлеток подоспела. Часа через два заждавшаяся съёмочная группа вынесла бесчувственного Митю из квартиры будущего первого президента России.
Выслушав отчёт о провале задания, в Останкине вздохнули с облегчением и доложили наверх, что интервью было сорвано в результате неадекватного поведения Ельцина и безответственности пошедшего у него на поводу корреспондента ЦТ Кувандыкина Д.В., немедленно уволенного за вопиющий непрофессионализм. Так Митя оказался сотрудником радиоузла "почтового ящика", затерянного где-то на границе зоны рискованного земледелия и вечной мерзлоты. Ниже падать некуда, хуже только стенгазета жилищно-эксплуатационной конторы в Воркуте. Но жизнь — великая сказочница, придумывающая такие повороты судьбы, что Андерсен и братья Гримм на том свете рыдают от зависти.
В начале 1991-го Ельцин, уже председатель Верховного Совета РСФСР, вступил в окончательную схватку за власть с Горбачёвым. Тот в очередной раз не внял совету мудрой Раисы Максимовны, рекомендовавшей мужу устроить неугомонному сопернику автомобильную катастрофу с летальным исходом, пышными похоронами по первому разряду и урной в кремлёвской стене, где покоится прах многих неприятных персонажей вроде Розалии Землячки. Однако наивный генсек решил ограничиться увечьями, молвив в ответ:
— Я должен остаться в Истории чистым!
— Останешься дураком, — резко бросила жена, покидая ложе (она увлекалась в ту пору Эдуардом Шеварднадзе — как политиком, разумеется).
И оказалась права.
Но вернёмся к Мите. В преддверии решающей битвы Борис Николаевич объезжал большие трудовые коллективы страны. Совершенно случайно из-за нелётной погоды и спешных изменений в графике он оказался на том самом богом забытом "почтовом ящике", куда сослали Кувандыкина. Предприятие было не людное и не передовое, но, как пелось в советском шлягере: "Каждый человек нам интересен, каждый человек нам дорог…" После краткой речи о том, что после обуздания агрессивно-послушного большинства и красно-коричневой угрозы социализм обретёт-таки второе дыхание, человеческое лицо, а прилавки рухнут от изобилия, Ельцин под бурные и продолжительные аплодисменты сошёл с трибуны — в народ. И тут к нему, отпихнув верного Коржакова, подскочил лохматый человечек в телогрейке и вытертых джинсах. Он сгибался под тяжестью висевшего на плече диктофона величиной с чемодан — именно так выглядел первенец отечественной звукозаписывающей техники.
— Борис Николаевич, — пришепётывая, спросило существо, выставив вперёд микрофон размером с гранатомёт, — что вы можете сказать об увеличении северных надбавок?
— В два раза! — не моргнув глазом, брякнул Ельцин.
— В два? — ахнули труженики, толпясь вокруг и желая пожать руку бывшему кандидату в члены Политбюро, который ездит теперь на работу в автобусе.
— В три! — наддал народный любимец и вдруг узнал Кувандыкина.
— Митяй, ты, что ли?
— Я… — чуть не заплакал от радости ссыльный корреспондент.
— Здесь? Эка, парень, тебя уконтропупили! Из-за меня?
— За вас.
— А ну-ка, дыхни! Хм… "Андроповка"?
— Угу.
— Лучком закусывал?
— Ага.
— Эко ж тебя снизили. А ну, пойдём!
Они зашли в директорский кабинет, откуда выставили всех посторонних, включая руководство завода. Ельцин махнул рукой, и тут же был принесён большой металлический контейнер.
— Это мой ядерный чемоданчик, — многообещающе ухмыльнулся будущий президент.
Коржаков откинул крышку: внутри переносного холодильника теснились покрытые изморозью литровые бутылки с синей надписью "Аbsolut" — напиток, неведомый в здешних краях.
— Ну, Митяй, за нашу победу!
…В августе 1991-го Кувандыкина вызвали в Москву, в Останкино, где для него завели специальную редакцию "Общечеловеческих ценностей", но, так как никто не знал, что это такое, делать ему ничего не приходилось, он просто являлся на работу, сидел в кабинете с видом на пруд, чутко ожидая, когда позвонит "вертушка" и родной голос Коржакова ласково скажет: "Дмитрий Васильевич, машина за вами вышла. Борис Николаевич ждёт…" И вскоре чёрный лимузин с проблесковым маячком, пронзительно воя, нёс журналиста в Кремль или в Завидово. Случалось такое нечасто, иногда раз в квартал, а то и реже, но первый президент свободной России почему-то любил выпить именно с Митей, жалуясь ему, как трудно искоренять сталинский коммунизм и реформировать монстра планового хозяйства, выдавливая из советского народа по каплям тоталитарного раба. Особенно гаранту нравилось наблюдать, как Митяй, постепенно пьянея, глупеет буквально на глазах и в конце концов падает лицом в царские разносолы. Тогда президент победно усмехался и говорил с удовлетворением:
— Слабый журналист пошёл, никудышный.
Появлялась охрана и бережно доставляла Кувандыкина по месту жительства в дом из бежевого кирпича на Лесной улице. Время шло, и Борис Николаевич, пивший за троих, всё хуже держал удар, иной раз потрясая человечество непротокольными хмельными выходками и внезапными выпадениями из исторической реальности, но чуткий Митя, видя недобрые перемены, всякий раз артистично вырубался раньше своего державного собутыльника, хотя, бывало, их выносили почти одновременно, но Кувандыкина всё-таки первым, а уж следом тащили Ельцина, бормочущего:
— Слабый журналист пошёл, никудышный.
Удивительное дело: завещая власть Сенсею, Борис Николаевич не только попросил его "беречь Россию", но и передал ему, по слухам, обширный список обязательств и гарантий, которые принял на себя новый хозяин Кремля. В этих "кондициях" под номером "184" значилось, что Кувандыкина Д.В. надлежит пожизненно обеспечить высокооплачиваемой должностью и качественным алкоголем.
Когда Дон получил на кормление "Арт-канал", отремонтировал здание и стал формировать коллектив, то с изумлением обнаружил, что Митя давно уже сидит в просторном кабинете и читает "Караван историй". Беспокойный Боря хотел очертить круг обязанностей старшего редактора, но позвонили с самого верха и попросили оставить человека в покое. Отличную водку с бочонком красной икры Мите ежемесячно присылали на дом — два ящика ставили на пороге и звонили в дверь. Он открывал, расписывался в спецнакладной и тихо улыбался своему несуетному счастью.
