В литературе о Викторе Лихоносове сложилась ситуация, которую можно назвать парадоксальной. С одной стороны, его проза изучена достаточно подробно, роман «Наш маленький Париж» признан одной из вершин русской литературы второй половины XX века, а сам автор ещё при жизни получил статус классика. С другой стороны, его человеческий облик, его повседневное поведение, его манера общения долгое время оставались за пределами исследовательского внимания. Отчасти это объяснимо: литературоведение работает с текстами, а не с частной жизнью автора. Но когда речь идёт о писателе такого масштаба, как Лихоносов, подобный разрыв ощущается особенно остро. Потому что его проза – глубоко личная, почти дневниковая по интонации, и знание человека здесь – необходимость.
Восполнить этот пробел помогают публикации трёх авторов – Капитолины Кокшеневой, Лидии Сычёвой и Людмилы Хоревой. Все три мудрые и внимательные женщины, все три знали Лихоносова лично и все три написали тексты, которые трудно отнести к какому-то одному жанру. Это не мемуары в чистом виде, не литературоведческие статьи и не критические очерки – скорее, свидетельства, в которых анализ постоянно переплетается с воспоминаниями. Их ценность во многом определяется углом зрения. Они фиксируют то, что редко попадает в работы исследователей-мужчин: интонацию, жест, манеру шутить и грустить. Собранные вместе, эти тексты дают портрет, который из других источников извлечь не удастся.
Первое, что обращает на себя внимание при чтении, – единодушие авторов в характеристике речевой манеры Лихоносова. Капитолина Кокшенева определяет её как «минорную интонацию» и «мудро-печальное» восхищение жизнью, уточняя, что он и восхищался людьми «немного осторожно, чтоб не вспугнуть красоту» [1]. Лидия Сычёва говорит о «певучей речи», «мягкой улыбке» и «элегической прозе» [4]. Людмила Хорева, анализируя дневниковые записи, замечает, что уже в молодости будущий писатель умел «вслушиваться в проходящее мгновение», а позже в письмах признавался: «Всюду нас провожали, от сердца говорили прощальные слова, и я на всех глядел, всех слушал с растроганным чувством: оглянись! запомни! через минуту не будет!» [9]. Три независимых свидетельства, повторяющих, по сути, одну и ту же мысль. Это указание на реальную черту личности, которая закономерно фиксировалась всеми, кто вступал с писателем в прямой контакт.
При этом каждая из трёх женщин добавляет к портрету собственные наблюдения, которые уже не дублируют друг друга, а дополняют – иногда довольно неожиданно. У К. Кокшеневой мы находим эпизоды, связанные с публичными выступлениями писателя и его поведением в неформальной обстановке. Она вспоминает, как они «танцевали вальс, разговаривали о литературе и театре», как он читал со сцены Храма Христа Спасителя «Осень в Тамани»: «чутко вздрагивая голосом, или, наоборот, растягивая слова в длинную музыкальную фразу – он рисовал голосом влагу воздуха и благоухание цветка» [1]. Капитолина Кокшенева сожалеет, что никто не записал это чтение. В этом сожалении слышится понимание: то, что делал Лихоносов с текстом у микрофона, было не просто озвучиванием, а отдельным художественным актом.
Но, пожалуй, самый яркий эпизод у Капитолины Кокшеневой – бытовой, можно сказать, случайный. Она везёт писателя в машине по Москве. Заработал навигатор. Лихоносов, узнав, что сигнал идёт из космоса, «да ещё и американский», с «благородно-отчаянным» голосом спрашивает: «Дорогая Капитолина, скажите, какая может быть теперь литература, какая книга, если…?!» [1]. К. Кокшенева не комментирует этот эпизод, он говорит сам за себя. В нём ярко видна растерянность человека книжной, докомпьютерной эпохи перед техническими открытиями, которые кажутся ему несовместимыми с серьёзной литературой. Такие детали дорогого стоят: они показывают склад ума писателя лучше, чем самые подробные биографии.
Лидия Сычёва подходит к Лихоносову иначе. Ей важно определить его место в литературном процессе через документы и конкретные свидетельства. В статье «Штрихи к творческой биографии Виктора Лихоносова и Юрия Селезнева» она публикует стенограмму заседания приёмной комиссии Союза писателей СССР от 28 января 1966 года. Лихоносову тогда 29 лет, у него нет ни одной книги, но комиссия рекомендует его к приёму единогласно – при одном воздержавшемся. Выступающие говорят о «бунинской школе», о «великолепном типе женщины» в его рассказах, о «необычайной скромности, ни малейшей искательности» [6]. Писатель Атаров произносит слова, которые звучат почти как итоговая характеристика: «Это писатель, который чувствует русский народ, русскую жизнь до содрогания, заставляет вас любить жизнь… Сам он производит впечатление необычайной скромности… Это человек, общение с которым доставляет огромное удовольствие» [6]. Лидия Сычёва не оценивает эти высказывания, читатель сам видит, что уже в середине 1960-х коллеги-писатели понимали масштаб дарования молодого автора.
Но Л. Сычёва не ограничивается архивными находками. В той же статье она приводит ещё один небольшой, но выразительный документ – телеграмму, которую Лихоносов отправил на следующий день после заседания в редакцию «Нового мира»: «вчера рекомендован в союз вспоминаю родной новый мир лихоносов» [6]. Телеграмма короткая, без знаков препинания, без хвастовства – только благодарность и память о тех, кто первым напечатал его рассказы. Эта деталь дополняет образ Лихоносова: писатель не забывал, откуда он вышел, и умел быть признательным.
В другой статье, «Светлая любовь Виктора Лихоносова», Лидия Сычёва совмещает разбор повести «Люблю тебя светло» с публицистическим высказыванием о состоянии современной читательской культуры. Она приводит пример, который может показаться кому-то анекдотическим, но для неё он, скорее, симптом общественной болезни. На популярном интернет-сервисе пользователь спрашивает, в чём суть повести, а в ответ получает совет «набрать в гугле краткий пересказ». «Курьёз, случай из жизни егэшников? Но факт катастрофического падения интереса к литературе, в том числе и к выдающимся произведениям, шедеврам, – факт», – пишет Л. Сычёва [5]. И Лихоносов в этом контексте оказывается точкой отсчёта – тем уровнем письма, по которому проверяется читательская компетенция. Его проза не приспосабливается к читателю, а требует встречного движения. И если читатель к этому не готов – проза «закрывается».
В ещё одной публикации, приуроченной к 90-летию писателя, Л. Сычёва добавляет к своему прежнему разговору о Лихоносове несколько важных деталей. Она рассказывает, как работала в РГАЛИ с машинописной рукописью первого рассказа «Брянские» из архивного фонда «Нового мира». На страницах, кроме редакционной шапки с приказом Твардовского «В печать!», не было ни одной пометки. «Нечего было править!» – замечает Л. Сычёва. Для неё это доказательство того, что Лихоносов вошёл в литературу уже зрелым мастером [2]. Тут же она приводит малоизвестный факт: прежде чем отослать рассказ Казакову в Москву, Лихоносов пытался напечатать его в Краснодаре, в альманахе «Кубань», и получил отказ – «рассказ попахивает патриархальщиной» [2]. Этот эпизод, по мысли Л. Сычёвой, многое объясняет и в тогдашней редакторской политике, и в механизмах культурного забвения, которые действуют до сих пор. Завершает она текст упоминанием итоговой повести Лихоносова «Одинокие вечера в Пересыпи», которую ставит высоко, выше многих современных книг, и цитирует строку, достойную быть эпиграфом ко многим женским воспоминаниям о нём: «Из всех, плохих и добрых, возвращений есть возвращенье главное – к себе» [2].
Людмила Хорева предлагает третий путь – может быть, самый трудоёмкий, но от этого и привлекательный. Её интересует внутренний мир писателя – то, как он формировался и как отражался в дневниках, которые Лихоносов вёл практически всю жизнь. В статье «Виктор Лихоносов: предчувствие творчества» она прослеживает ранний период: от первых детских записей до момента, когда будущий автор «Нашего маленького Парижа» наконец осознаёт своё призвание. Л. Хорева показывает, что Лихоносов пришёл к писательству не через раннее обнаружение дара, как это нередко описывают в биографиях классиков, а через череду отказов, разочарований и мучительных сомнений. В 12 лет он признаётся матери: «Не знаю, о чём писать. Всё хорошо… Я не умею. Витя» [7]. В 19 лет поступает в сельхозинститут и почти сразу бросает его с формулировкой «Там литературы нет» [7]. В 20 с лишним лет пишет в дневнике: «20 лет! Это так мало, но и много! Я напуган! Я ещё не жил, я спал, хлебал материны щи, писал “прочувствованные” слова друзьям и… ничего не делал. Ужасно!» Или в другой записи: «Пишу и не верю в себя» [7]. Или ещё жёстче: «Всё бунтует во мне: идиот! Жизнь так уходит, а я?» [7].
Л. Хорева не форсирует выводы. Она спокойно, шаг за шагом, ведёт читателя по дневниковым страницам, показывая, как из многолетней неуверенности, из самобичевания и тоски по «неведомому морю» постепенно вызревает подлинный талант. Она фиксирует момент, когда в записях начинают появляться совсем другие интонации – интонации зрелого художника, умеющего видеть красоту и точно её передавать. Например, запись 1963 года во время путешествия по Волге: «Темно. Ещё проступают в ночи берега, низкие, влитые в реку. Часто вспыхивают молнии, на секунду охватывают берега искрами. Где-то льет дождь» [7]. И рядом читаем: «Если бы я был писателем, вот на какой ноте писал бы» [7]. Л. Хорева не говорит этого прямо, но читатель понимает, что Виктор Иванович им уже стал.
Второй текст Л. Хоревой, «Простодушная игра Виктора Лихоносова», обращён к другой стороне его личности – к склонности к игре, которая проявлялась и в прозе, и в жизни. Она вспоминает, как на одной из конференций Лихоносов говорил о лёгкости в творчестве, приводил в пример Алексея Толстого и его роман «Пётр Первый»: «Ведь он писал действительно играючи. И он написал роман “Пётр Первый”!!! Он как-то живо это всё варил… и не потел, как многие» [9]. А затем, переводя разговор на собственный рассказ «Слепой мальчик», с самоиронией замечал: «На этом же пятачке спустя полтора века какой-то выпивший старый писатель играется, притом серьёзно играется, с двумя женщинами… Как эта в конце концов вещь выглядит? А может, она никуда не годится, не знаю…» [9].
Людмила Хорева разбирает эту игру подробно. Она анализирует и сам рассказ, где автор-повествователь вовлекает двух сестёр в полуночное приключение – ночёвку в музейной «хате Царицыхи», – и их диалоги, полные юмора, самоиронии, но за этим стоят явно серьёзные вещи: тоска по ушедшему, желание прикоснуться к прошлому и разделить это переживание с теми, кто способен его понять. «Давайте эту ночь запомним. Я уеду, а вы останетесь тут с греками, хазарами, византийцами, турками. Ночей в Тамани было много-много, и одна из них досталась нам. Такая», – цитирует она финал рассказа [9].
Но, пожалуй, самое ценное в статье Л. Хоревой – это фрагменты её личной переписки с Лихоносовым в 2018 году. Он пишет ей: «Неразгаданные дни. 4 августа 2018, 11:59. В разгаре летний отпуск, но ни обыватели, ни разведчики всех стран и народов не заметили, что Людмила Хорева где-то открыто появилась и удивила русский народ своей статью. Не вышла она на тайное чаепитие, на танцы в городском саду… Придется писать на неё жалобу. – В.Л. 4 авг. 2018 Стамбул– Карс– Ереван– Кизляр– Армавир– Краснодар» [9]. Она удивляется маршруту – и получает ответ: «Нет… Я играюсь. На два дня выбрался в Пересыпь и Тамань, проскочил туда-назад по великому Крымскому мосту и – домой. Всё лето специально не выезжаю из города, караулю Вас на всех трамвайных и троллейбусных остановках, иногда по моей просьбе начальство останавливает движение, делает обыск в вагонах, но замечательной особы не находит, арест не осуществляется. – В.Л.» [9].
Людмила Хорева не просто публикует эти письма – она их осмысляет, подчёркивая, что игра для Лихоносова не была способом уйти от серьёзного разговора. Напротив, через игру он устанавливал контакт, проверял способность собеседника понимать не только слова, но и интонацию. И она же вводит важное понятие «целомудренной игры» – имея в виду не содержание переписки, а структуру отношений, в которых дистанция никогда не нарушалась, грань никогда не переступалась [9]. Лихоносов в одном из писем обронил фразу, которую Л. Хорева считает ключом к его характеру: «Самые приятные отношения – простодушные… Даже в осторожности нельзя терять простодушия» [9]. Вот эта многое объясняет и в его прозе, и в его общении.
Третий текст Л. Хоревой, «Пересыпь как место творческой силы В. Лихоносова», о пространстве в биографии писателя. Она описывает посёлок на берегу Азовского моря, где Лихоносов прожил много лет, где он создал «Наш маленький Париж» и другие вещи. Но описывает не как сторонний наблюдатель – она едет туда уже после смерти писателя, и её очерк превращается в своего рода паломничество. Она скрупулёзно перечисляет улицы и переулки, отмечает, что на улице Чапаева нумерация домов изменилась – теперь дом не номер три, а номер пять [8]. Фотографирует цветущие кусты индийской сирени, старый почтовый ящик, могучий грецкий орех. И всё время цитирует дневники Лихоносова, в которых Пересыпь предстаёт идиллическим, почти райским пространством: «Молитвенной тишиной славились вечера в Тамани. Край земли… Кому достались святые невинные мгновения ночного молчания Тамани, тот благодарно поклонится ей» [8].
Но главное в этом очерке – тема матери. Людмила Хорева показывает, что привязанность Лихоносова к Пересыпи была неразрывно связана с присутствием там Татьяны Андреевны. Он перевёз её из Сибири, и рядом с ней обретал душевный покой. Л. Хорева приводит его слова: «Пью кофе и знаю, что она сейчас в хате или в огороде; меня ждёт тёплая печка, вкусный ужин» [8]. После смерти матери Лихоносов запишет: «На каждом шагу говорю с тобой, матушка моя, и вижу, как ты лежишь далеко-далеко от нашего двора, покоишься у белого казачьего забора в Тамани» [8]. И распорядится похоронить себя рядом с ней – что в итоге и будет исполнено.
Эта тема материнской привязанности пересекается с тем, что пишут другие авторы. Капитолина Кокшенева упоминает почтительность писателя к старшим [1]. Лидия Сычёва – его желание, чтобы мать считала его писателем: «В ту пору, когда я уже вовсю печатался и перестал учительствовать, мне больше всего хотелось, чтобы меня считала писателем моя малограмотная матушка» [5]. Так возникает сквозная линия, которая при разрозненном чтении могла бы остаться незамеченной, а при сведении текстов вместе становится одной из центральных.
Теперь позволю себе небольшое личное отступление. Я не знала Виктора Ивановича Лихоносова лично. Когда его не стало в августе 2021 года, я ещё не была студенткой факультета журналистики Кубанского университета и не могла присутствовать на конференциях его имени в те годы, когда он поднимался на сцену и говорил с трибуны. Всё, что я о нём знаю как о человеке – о том, как он шутил, как относился к собеседникам, как держался в разговоре, – я знаю исключительно из текстов К. Кокшеневой, Л. Сычёвой и Л. Хоревой. И надо отдать должное этим трём авторам: эффект от их публикаций таков, что у читателя, отделённого от писателя временем и никогда не видевшего его вживую, постепенно возникает странное чувство узнавания. Как будто этот голос – с его минорной интонацией, с его манерой то ли шутить, то ли грустить – ты уже где-то слышал.
Это, конечно, иллюзия. Но иллюзия особого рода. Она возникает не из сентиментальных преувеличений, а из точных деталей: как он поворачивал голову, чтобы лучше слышать, как просил запоминать каждое мгновение, как признавался, что «играется», как тревожился о матери. Именно такие детали и создают эффект присутствия. В этом, вероятно, и состоит главная ценность женской оптики – она не просто сообщает факты, она передаёт само ощущение контакта. И когда я читаю сцену с вальсом у К. Кокшеневой, или шутливое письмо о трамвайных обысках у Л. Хоревой, или архивную находку с телеграммой у Л. Сычёвой – у меня возникает чувство, что я была там же, где и они. В том же зале, в той же машине, у того же дома в Пересыпи. Научной ценности это чувство, вероятно, не имеет. Но для понимания писателя оно даёт не меньше, чем тома литературоведческих работ. Потому что понимать писателя – это не только анализировать его тексты. Это ещё и слышать его голос. И три женщины, писавшие о Лихоносове, этот голос сохранили.
Список использованных источников:
1. Кокшенева К. Лихоносов – настоящий классик русской литературы XX века / Родная Кубань - 2021.
2. Сычева Л. «Живу и живу» / Родная Кубань - 2026.
3. Сычева Л. Вдохновлённые Лихоносовым / Родная Кубань - 2020.
4. Сычева Л. Памяти Виктора Ивановича Лихоносова / Родная Кубань - 2021.
5. Сычева Л. Светлая любовь Виктора Лихоносова / Родная Кубань - 2020.
6. Сычева Л. Штрихи к творческой биографии Виктора Лихоносова и Юрия Селезнева / Родная Кубань - 2023.
7. Хорева Л. Виктор Лихоносов: предчувствие творчества / Родная Кубань - 2022.
8. Хорева Л. Пересыпь как место творческой силы В. Лихоносова / Родная Кубань - 2024.
9. Хорева Л. Простодушная игра Виктора Лихоносова / Родная Кубань - 2021.
Ангелина Любченко
