О языческом многобожии и культурном «многокумирье»
Понятие «славы» или «творческого бессмертия» почти целиком принадлежит Новому времени, когда простого бессмертия души людям культуры - «творянам», по меткому определению поэта Велимира Хлебникова - оказалось недостаточно. Конечно, и в античную греко-римскую эпоху слава была одной из основных доблестей и уважительно именовалась «клеос» или «глория». Но что нам осталось от тех давно перегоревших имен и репутаций? Одни обрывки и один пепел. Ранняя греческая эпоха похожа на распавшуюся мозаику, где уже никогда не восстановить целого, и это поневоле облагораживает и смягчает игру авторских тщеславий, «якающий» голос которых приглушило время. Так, от прародителя ямба Архилоха, от всех его язвительных эпиграмм и гневных стрел в адрес обманувшей его возлюбленной осталось лишь самое главное - вздох, понятный и через 27 веков после его смерти: «Если б все же Необулы мог коснуться я рукой…» Но чем ближе к рубежу «до нашей» и «нашей» эры, тем все больше становится таких вздохов, тем изощреннее их выражение, тем всё больше перебивающих друг друга имен перекликается в пространстве культуры, пока победившее христианство не накладывает обет молчания и смирения на проигравшее язычество.
И вплоть до эпохи Дученто действует этот обет: если и доходят до нас из «тёмного средневековья» какие-то громкие имена, то всегда как бы против воли их носителей, если и наследуются потомством какие-то «творческие биографии», то чаще всего не полностью, а в обрывках. Живописец стесняется поставить свое земное имя под святым ликом, композитора и поэта не смущает, что их песни расходятся как народные и безымянные, а на их долю не выпадает никакого авторского признания. У всех, кто пишет, рисует, сочиняет, священнодействует - есть только один Слушатель и один Зритель, и Он помнит их всех поименно.
Эпоха Ренессанса, от которой ведет свою генеалогию нынешняя «постхристианская цивилизация», сдергивает монашеский покров с поблекшего язычества, и прежние ядовитые цветы тщеславия расцветают еще более ярко. Тени «великих» начинают толкаться и спорить за места в мировом пантеоне славы, они входят без приглашения в каждый дом, в каждую душу – со всеми своими неизжитыми страстями и нераскаянными грехами. Они наперебой занимают пьедесталы «учителей жизни» и постепенно вытесняют из человеческого сознания одно единственное когда-то важное для него имя Учителя. Вместо языческого многобожия в постхристианскую эпоху утверждается светское «многокумирье», уже начисто лишенное какого-либо мистического и религиозного содержания.
На своё счастье, Россия «отстала» от этого процесса европейской секуляризации на несколько столетий. В научных исторических трудах обыкновенно принято сетовать на то, что у Московии не было своего Возрождения, что наши иконы не превратились в легкомысленные портреты прелестниц и гордецов, живших с художником на одной улице, а наши Максимы Греки и Ермолаи-Еразмы не оставили ни одной фривольной новеллы в стиле «Золотого кубка дожа», зато создали целомудренных «Петра и Февронию» и много других «тихих» сочинений, ключ к пониманию которых был потерян уже в XVIII веке.
С века императора Петра вместе с выдранными под корень старорусскими бородатыми обычаями к нам приходит, наконец, и «евроинтеграция» ценностей. Пушкинское «желаю славы я» становится девизом трех столетий и таким же жгучим соблазном переходит в четвертое, нынешнее – с той разницей, что в XXI веке письменная традиция, как ни странно, снова уступает устной. Несчитанное число «спикеров» и «экспертов», «говорящих голов» и «героев ТикТока» обрушивает на нас свои эмоции и пристрастные оценки с просторов мировой сети. Даже люди книжной культуры, не желающие «выпасть из трендов», вынуждены подстраиваться под новый формат взаимодействия с аудиторией, которая больше не читает, а только смотрит и слушает, поглощая триллионы мегабайтов от ежедневно записываемых видео и аудиороликов.
Конечно же, в XVIII-XIX веках этот процесс «яканья» коснулся главным образом аристократической и интеллигентской среды, но сама эта среда была слишком влиятельной и экспрессивной, чтобы удержать перенятые у европейцев обычаи исключительно в рамках своей «элитарной» социальной группы. На деле эта группа оказалась дырявым решетом, через которое град «евроинтеграции» просыпался на всю русскую землю.
Почему крестьянский сход «приговаривал» человека к власти, и как христианство связано с «опрокинутым миром»
Между тем, еще в первые десятилетия ХХ века в крестьянской среде бытовали практически те же этические ценности, что и в конце X-XI столетий, в период крещения Руси. Эти ценности заповедовали русскому мужику, что быть знаменитым – не только некрасиво, но и стыдно. И даже не просто стыдно, а губительно для души. Сказители и философы из народа, подобные Григорию Сковороде, прошли и канули, практически не оставив нам своих имен. Самому Сковороде довелось избежать спасительного забвения лишь благодаря своему щепетильному веку, внимательному к вольному «казацкому барокко». Точно также остались безвестными и те, кого крестьянство на какое-то время наделяло властью над сельской общиной.
В статье писателя Василия Белова «Догорающий Феникс» описываются традиции крестьянского схода, на котором в царское время выбирали старосту, а в советское – бригадира или председателя. «В понимании русского крестьянина власть – весьма опасное дело», - пишет Белов. «…Лишь в том случае, когда крестьянский сход ПРИГОВАРИВАЛ человека к власти, лишь в таких вынужденных случаях духовно не опустошенный человек соглашался стать местным лидером… В нормальных условиях обуреваемый тщеславием и жаждущий власти замолкает, а между крестьянским сходом и крестьянским избранником происходит короткая, но достаточно драматичная борьба, похожая на ритуал крестьянской гостьбы, когда хозяин, поднося чарку, изо всех сил потчует гостей, а гости всячески отказываются пить…».
Традиция троекратного отречения от власти и сопутствующей ей славы (идущая, без всякого сомнения, от троекратного отречения Христа от искушений «лукавого духа») бытовала и в казачьей среде, достаточно вспомнить Гоголя: «Один из старшин взял палицу и поднес ее новоизбранному кошевому. Кирдяга, по обычаю, тотчас же отказался. Старшина поднес в другой раз. Кирдяга отказался и в другой раз, и потом уже, за третьим разом, взял палицу» («Тарас Бульба»).
С русским старостой и казачьим кошевым непостижимым образом «рифмуется» и римлянин Боэций, христианский писатель VI века, признанный местночтимым святым в католической церкви. «Да, единственное, что может привлекать возвышенные от природы души, еще не достигшие высшей границы добродетели, это желание известности и славы вследствие достижения высших должностей в государстве», - говорит Боэций устами своей Философии-утешительницы. И тут же находит множество возражений на это «единственное», главное из которых - в том, что любая человеческая слава, сколь бы громкой она ни была, ограничена в пространстве и во времени, а, следовательно, конечна, как и сам ее носитель. «…Известно, что весь круг земель …представляет собой точку в системе небесного пространства, - пишет Боэций. - Если его сравнить с величиной небесной сферы, то можно сказать, что его пространство ничтожно мало. Лишь четвертая часть этой земли, занимающей так мало места в мире, …населена знакомыми нам существами. И заключенные в этом крошечном мире, как бы огражденные отовсюду, вы помышляете о распространении славы и прославлении имени? Понимаешь ли ты, в сколь тесных границах заключена слава, для укрепления и распространения которой вы прилагаете столько трудов? Вам кажется, что вы сделаетесь бессмертными, когда помышляете о славе в грядущем. Если же ты эти притязания сравнишь с бесконечной протяженностью вечности, будут ли у тебя основания радоваться долговечности своего имени? Любое количество лет, сколь угодно великое, не может быть соотнесено с безграничностью бесконечности».
Боэций Северин жил на пограничном изломе античности и средневековья, когда вся тщета и суетность греко-римской культуры, еще не рассыпавшейся мраморным прахом, стала очевидной для последних своих представителей. Но автор «Утешения философией» обличает не столько своё время, сколько заглядывает в будущее, поверх эпохи Ренессанса, так любившей его труды – туда, где человеческая слава станет суррогатом духовного бессмертия. В самом деле, если бессмертия души не существует (как решит большинство мыслителей Нового и Новейшего времени), то заменить его можно лишь человеческой славой. Конечно, она не сделает нас подлинно бессмертными, но хотя бы отсрочит смерть человеческого имени. Память поколений и благодарность мифических потомков постепенно вытеснит христианский догмат о посмертном воздаянии и о вечной славе праведников. По всем «земным народам и племенам» пройдет шелестящий ветер, прославляющий своих кумиров, как у престола Вседержителя прославляют святых и праведников. Правда, в этой ренессансной модели посмертного воздания с самого начала обнаружится существенный изъян: бессмертие будет доступно далеко не всем, а лишь избранным. Ведь, в конце концов, не все же люди – творяне.
На место Творца и Вседержителя взгромоздится общество, которые отныне и будет решать, «кому быть живым и хвалимым, кто должен быть мертв и хулим…» В пантеон славы, как некогда на греческий Олимп, взойдут лишь единицы, лишь избранные из избранных. Уделом же всех остальных, безымянной толпы, лишенной творческого или какого-либо иного дара, станет презрительное забвение. Их участь будет выглядеть ничуть не лучше, чем участь безмолвных теней античного Аида. Или, как выразился один мой знакомый, причисляющий себя к современным «спикерам и «ЛОМам» (лидерам общественного мнения), их участь, скорее, будет сравнима с участью безымянного зрителя из полутемного зала, который может лишь внимать и аплодировать. Если же зритель, скажем, вдруг взбунтуется и надумает свистеть и улюлюкать, то его просто «выведут из зала», то есть исключат из той модели общества, где все роли на сцене и все места в зрительном зале распределены и расписаны заранее.
Нетрудно заметить, что такая концепция бессмертия, сформировавшаяся в рамках современной культуры, не имеет ничего общего с христианством, зато практически неотличима от язычества. Культура, сбросив с себя одежды религиозного смирения и отказавшись (в лице философии) от статуса «служанки богословия», становится таким же суррогатом духовности, как и ее высший венец – слава и «успешность».
Когда-то Дмитрий Мережковский назвал христианство и проповедуемое им Царствие Божие – «опрокинутым миром», где все наоборот и обратно пропорционально тому, что принято в человеческом обществе. В свою очередь, «мир есть опрокинутое Царствие Божие». Именно поэтому весь Новый Завет построен на «опрокинутых» антитезах: блаженные нищие, а не богатые (более того – нищие духом, а не духовно пресыщенные мудрецы и фарисеи века сего), блаженны плачущие, а не смеющиеся, блаженны ненавидимые, а не любимые, блаженны алчущие, а не пресыщенные. В этом же ряду «переворачиваются» с ног на голову и человеческие представления о славе: «будут последние первыми, а первые последними», «что высоко у людей, то мерзость пред Богом». Или – о сущности мирской славы: «Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо. Ибо так поступали со лжепророками отцы их» (Лк, 6,26) Зато: «Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать, и всячески неправедно злословить за Меня» (Мф. 5,11)
Христианство, по Мережковскому, перевернуто затем, чтобы выровнять мир. «Детскую игрушку, ваньку-встаньку, напоминает человек, с той лишь разницей, что у того человечка, игрушечного, свинцовый груз – в ногах, а у настоящего – в голове. Ваньку-встаньку нельзя опрокинуть, все подымается на ноги, а человека нельзя поднять – все падает, как пал Адам, согрешив. Первородный грех и есть этот, к низу тянущий обратного ваньку-встаньку, свинцовый груз. Падшего в людях Адама не может поднять никакой закон, никакой императив, никакая нравственность. Чтобы это сделать, надо переместить в человеке центр тяжести». Это и делает христианство, переворачивая привычные человеческие ценности, а на самом деле – выравнивая их, ставя их на ноги. Как пишет всё тот же Дмитрий Мережковский: «Снова опрокинуть раз уже опрокинутое, перевернуть перевернутое – это и значит восстановить, выпрямить, поднять падший, оживить мертвый, спасти погибающий мир».
В этом контексте отречение от мирской известности – и есть приобщение к подлинной славе Божией. «Потерявший душу свою ради Меня сбережет ее» (Матф. 10,39). Потерявший свое имя на земле – приобретет его на небе. Здесь действует не только закон «опрокинутого мира», о котором писал Мережковский, но и не в меньшей степени – закон «обратной перспективы», сформулированный о. Павлом Флоренским.
Об исихазме и суфизме
Вся святоотеческая традиция построена именно на таком понимании человеческой славы. «Во всякое время подобает нам испытывать себя тщательно, свои чувства и мысли, чтобы ради Бога было дело наше и ради душевной пользы, и избегать во всем похвал человеческих, всегда пред очами ума имея сказанное святым Давидом: «Господь рассыпал кости человекоугодников» (Пс. 52,6), и всей душой да утверждаем помысел творить все ради Бога», - пишет в своем монастырском Уставе Нил Сорский.
«Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу» (Пс. 113,9), - говорили в старину русские иконописцы, заслышав похвалу своей работе. Славы чурались, как чумы, «ибо подобает скорее срамить себя, нежели возвышать, ибо слава прославляющих себя этим есть стыд». Тем более пустой и суетной представляется слава, основанная на том или ином человеческом даре – ведь «дар» означает то, что даровано, а не соприродно душе, талант вкладывается в человека, как деньги вкладываются в банк, и уже от самого человека зависит, будут ли эти «таланты» работать или, будучи не растраченными, приведут к духовному и нравственному банкротству. Нисходящий путь, по которому чаще всего идут «творяне» - это путь утверждения и обожения собственного «я». Восходящий же движется путем упомянутых антитез. Господь, по слову Симеона Нового Богослова, «воздает почесть рабам Своим чрез бесчестие, обогащает их посредством нищеты, прославляет при посредстве досаждений и уничижений, и соделывает их причастниками и наследниками вечной жизни посредством смерти».
«Самый Божественный Промысл, как это со всею ясностью можно усмотреть из жизнеописаний угодников Божиих, не попускает избранным Божиим во время их земного странствования пребывать в отраде, в постоянном земном благополучии и в земной славе», - пишет епископ Игнатий Брянчанинов, православный писатель, бывший современником Пушкина. «Земное странствование их всегда преисполнено скорбей вольных и невольных. Как сладкая пища, постоянно употребляемая, повреждает желудок, так слава человеческая, нерастворенная скорбями, повреждает душу. Как от постоянной ясной погоды, непрерываемой дождями, увядают и сохнут хлеба и травы, в плодах заводятся черви, так от постоянного земного счастия слабеют и уничтожаются в человеке добрые качества, зарождаются в его сердце самомнение, гордыня и блудные вожделения».
Все православные святые и подвижники были не только очень скромны в своей самооценке, но и, похоже, вполне искренне считали себя наихудшими из людей. Не иначе как «убогим Серафимом» почитал себя великий Серафим Саровский. Надо «ставить себя ниже всех, то есть считать себя грешнейшим и худшим всех людей и сквернейшим всех тварей», - писал Нил Сорский. Известно, что последний даже завещал монастырской братии похоронить свое тело «в пустынном месте, да изгложут его звери и птицы, потому что согрешило оно пред Богом много и недостойно погребения» (братия, впрочем, не послушалась своего настоятеля, лишь в этом преступив против его воли). Стяжанию богатства, славы и почестей Серафим Саровский противопоставлял стяжание Духа Божия, которое «есть тоже капитал, но только благодатный и вечный».
Историки религии, без сомнения, хорошо осведомлены о христианской традиции исихазма, восходящей к «молчальнику» Макарию Египетскому. Именно в рамках этой традиции, предписывающей избавляться от «празднословия», молиться «втайне» словами «умно-сердечной» молитвы, не угождать людям из одного лишь желания им понравиться, и восходить наверх не по «карьерной лестнице», а по «лестнице добродетелей», и жили Нил Сорский, Серафим Саровский, Игнатий Брянчанинов и другие отцы церкви. Нередко исихазм сопоставляют с духовными практиками исламских суфиев, и в этом есть своя правда. Неслучайно один из символом суфизма – дорога, странничество. К примеру, известный суфий Ибрахим Адхам, бывший когда-то царевичем из Балха, не задерживался подолгу на одном месте, потому что боялся известности, и «незамедлительно покидал те места, где люди узнавали его в лицо». Бежать от признания своих заслуг вообще было характерно для суфиев – поэтому они «постоянно путешествовали инкогнито. Некоторые из них скрывались в горах и пещерах. Другие без всякого съестного припаса, пешком, «запасшись» лишь упованием на Бога, предпринимали путешествие через пустыню». И при этом зачастую, как свидетельствуют исламские историки, оставались беспечными и весёлыми.
Самоуничижение и смирение православных учителей современному человеку, конечно же, покажутся чрезмерными. Но разве не выглядит еще более чрезмерной та глубина нравственной деградации, которой достигла современная культура? Христианскую «свободу от греха» Ренессанс заменил «свободой греха», определив вектор развития культурной жизни на многие века вперед. В результате, самовозвышение культуры вполне закономерно привело к ее самоуничтожению, к низведению до статуса резервации в рамках современной американизированной модели мира. Похожая судьба ожидала и самих людей культуры – «творян». Лишенные духовной дисциплины, не знакомые ни с религиозными практиками, ни с историей Церкви, эти люди стали жертвой собственного дара. Ведь талант способен не только возвысить своего носителя – атомная энергия творчества, будучи нереализованной или примененной не по назначению, может и убить. Изломанные судьбы Франсуа Вийона, Оскара Уайльда, Гаршина, Есенина, Блока, Цветаевой, Хемингуэя и других бесчисленных «творян» могут служить хорошей иллюстрацией к тому, куда ведут дороги творчества, не освещенные христианской истиной. Впрочем, каждая из этих трагедий настолько индивидуальна, что не нам их судить.
О вырождении и возрождении средневекового созерцания
Секуляризованная культура, сохранив в себе волю к преображению мира, стала подпитывать собою многочисленные революции и войны, которые скользили по поверхности политического бытия, не меняя его сути. Революционная культура пришла на смену монашеско-рыцарской, но она вовлекла в свой кровавый водоворот такое количество жертв, перед числом которых меркнут все крестовые походы и приключения рыцарей Круглого стола. Недаром анархист Михаил Бакунин считал, что первым истинным революционером был Люцифер, бунтовщик против основанного Богом миропорядка. Отойдя по собственной воле от евангельских источников, «творяне», как это обычно и бывает, не смогли сохранить нейтралитет, а присягнули на верность другому духовному полюсу – Люциферу.
Сегодняшнее общество целиком построено на неоренессансной модели: кто кого перекричит на «ярмарке тщеславия» или кто-то кого перехитрит на обычной ярмарке, тот и пробивается в дамки, то есть в «новые дворяне». Причем, своя линия раскола прошла даже через сообщество «творян»: самыми успешными теперь выглядят не те, кто склонен к «сосредоточенному созерцанию», лежащему в основе культуры, а те, кто обожает, чтобы созерцали их самих, то есть - актёры и лицедеи. Этим людям уже мало власти на сцене - они все чаще пробиваются к высотам настоящей власти, откуда «страшный и умный дух» показывал Христу все царства мира, как мы это можем видеть на губительных примерах Трампа, Зеленского и прочих. Недаром современный социум, как и мечтал Шекспир, всё больше походит на театр, с той разницей, что далеко не все люди в нём - актеры. Как правило, на сцене – обладатели имен различной степени громкости, а в зале - те, за кем закреплен лишь номер отведенного им места. По сути, это немного переиначенный древнеримский языческий Колизей – вот только гладиаторские бои, навмахии, а также самые настоящие войны разворачиваются ныне не арене, а среди самих незадачливых «зрителей», на которых свысока, с презрительным любопытством взирают «сценические звезды».
Для того, чтобы восстановить утраченное, выровнять «опрокинутые» ценности, перевернуть перевернутое, нужно противопоставить трем «Р» – Ренессансу, Реформации и Революции три «КР» – Контрренессанс, Контрреформацию и Контрреволюцию. Когда-то философ Владимир Соловьев написал статью «Об упадке средневекового миросозерцания». На страницах сегодняшних толстых журналов (если бы таковые еще читали) гораздо лучше смотрелась бы статья «О возрождении средневекового миросозерцания». С той поправкой, что «новое средневековье» не покушалось бы на права человеческой личности, без признания которых не может быть никакого творчества, но, наоборот, утверждало бы их внутри подлинной христианской традиции, а не в рамках пресловутого трансгуманизма, означающего самоуничтожение человека и дарующего вместо дерзновенной славы – полное забвение и обнуление его «я».
Библиография:
1. Библия в русском синодальном переводе.
2. Д. Мережковский. Иисус Неизвестный. М.: Эксмо, 2007 – 752 с.
3. Боэций. «Утешение философией» и другие трактаты. М.: Наука, 1990 – 414 с.
4. Нил Сорский. Наставление о душе и о страстях. СПб, «Тропа Троянова», 2007 – 191 с.
5. Митрополит Вениамин (Федченков). Всемирный светильник преподобный Серафим Саровский. М., Православный Свято-Тихоновский Богословский институт, . – 416 с.
6. Протоиерей Г. Флоровский. Восточные отцы IV века. Минск, Изд-во Белорусского Экзархата, 2006 – 304 с.
7. Святитель Игнатий Брянчанинов. Приношение современному монашеству. М. Правило Веры, 2009, 606 с.
8. В. Белов. Когда воскреснет Россия? М.Алгоритм, 2013 – 352 с.
9. Н.В. Гоголь. Избранные сочинения в двух томах. Т.1 М. «Художественная литература», 1984 – 575 с.
10. Абд ал-Хусайн Зарринкуб. Ценность суфийского наследия/ Пер. с персидского. СПб: Петербургское востоковедение, 2012 – 304 с.
