"Аэропортовцев" жертвы простого народа не трогали — только свои и себе подобных. Именно поэтому для них культовым стал роман М.Булгакова "Мастер и Маргарита" — им лестно было отождествить себя с гонимым мастером. Кстати, в этом отождествлении они не поняли до конца ни хитреца Булгакова, ни многодонность его романа. Мастер-то ведь — прав А.Н.Барков — отступник; запутавшись в отношениях и с системой, и с нечистой силой, он сотрудничает с последней, превращая талантливых Иванов (образ Ивана Бездомного — сюжетно-стержневой в романе) в послушных иванушек. В связи именно с этим справедлив вердикт: "Он не заслужил света, он заслужил покой", то есть смерть. Но это к слову.
Показательно и то, что вещь, на мой взгляд, посильнее "Мастера..." — "Записки покойника", в котором Булгаков изобразил статусно-творческую интеллигенцию как социальную группу, причём группу им презираемую — популярной не стала. Кому же захочется увидеть в зеркале неприглядную физиономию коллективного эгоиста с амбициями, явно превышающими возможности, в том числе профессиональные?
Отсюда, с одной стороны, восторг "аэропортовцев" по поводу 1991 года, превратившего часть их в культур-буржуазию, с другой — абсолютное равнодушие к трагедии страны и народа, гибели и нищете сотен тысяч людей, к искалеченным судьбам, к тридцати миллионам русских, оказавшихся на положении третьего сорта, а то и просто унтерменшей, жертв насилий и убийств в бывших республиках СССР.
Главным для культур-буржуазии был их пикник при новой власти на обочине массовой трагедии, на останках ненавистного СССР — порождения сталинизма. Самомнение, ощущение себя пупом земли, вокруг которого весь мир вращается, социальный эгоизм — всё это стало обоснованием высокого (статусного) уровня потребления как положенного ("по положению мы — господа", а быдло есть быдло). Отсюда — людоедский призыв к власти "письма 42-х" 5 сентября 1993 года жестоко расправиться "с восставшим быдлом", т.е. с восставшим против криминальной власти народом. Имена подписавшихся известны — статусные интеллигенты шестидесятнического розлива, по большей части бросившиеся лизать сапог новой власти.
Ясно, что салоны Брик и Плисецкой были разными по генезису и содержанию. Бриковский салон был элементом богемной культуры позднего (1920-е — начало 1930-х годов) Серебряного века, сильно приправленной чекизмом; по сути, можно говорить даже о богемно-чекистской или чекистско-богемной субкультуре. Такой альянс, именно альянс, неудивителен: так называемый Серебряный век одной из своих граней, возможно главной, был формой социального гниения, распада, а как заметил наш блестящий критик П.В.Палиевский, зло (например, в виде Воланда) цепляет только тех, в ком уже есть гниль.
В плане социального гниения прямая линия прочерчивается от ущербного (Г.В.Свиридов) распутно-неоязыческого Серебряного века" к грязной слякоти Оттепели и шестидесятничеству, а от него к "культуре" шабаша перестройки и постперестройки. Как заметил богослов пресвитер Александр Шмеман, "при всём его творческом подъёме так называемый Серебряный век русской культуры оказался и временем духовного разброда и распада того единства, которым, несмотря на все конфликты и расхождения, была объединена русская культура XIX века. Распад этот был распадом прежде всего нравственного вдохновения и согласия, объединявшего русскую культуру, согласия, основанного на этическом базисе [...]
В начале ХХ века произошёл отход от этого объединяющего этического базиса, и ни мистическое возбуждение и религиозные дерзания символизма, ни утончение культурного сознания, ни — на другой стороне русской жизни — реализм и народничество новых русских прозаиков уже не были кровно связаны с этим единым базисом. И этот распад культурного самосознания начала ХХ века, отход его от общего этического базиса, конечно, не мог не сказаться и на первой реакции этого сознания на революционный обвал".
Шестидесятничество тоже было формой духовного разброда, распада единого советского этического базиса. Это было отражение идейного распада верхов, зафиксированного ХХ съездом КПСС по мере превращения части номенклатуры в квазикласс, а части "статусной интеллигенции" — в культур-буржуазию. Прав С.Ю.Куняев, заметивший, что все известные шестидесятники, бредившие Серебряным веком и выступавшие как бы его внуками, в то же время являются "детьми" ХХ съезда — со всеми вытекающими: пафосом ленинианы, нередко фальшивым, но инструментально — антисталинским. Это неудивительно, произошло слияние в экстазе продуктов социокультурного разложения поздней Российской империи и позднего СССР: abуssus abyssum invocat.
Впрочем, Статусность послереволюционной (но "дорепрессионной") интеллигенции определялась во многом её близостью к чекистам (к ОГПУ, НКВД), точнее, к начальству этих структур. В то же время чекисты, в полном соответствии с "доктриной В.Н.Ильина" (1904–1990, на пике карьеры — комиссар госбезопасности; отвечал за работу с интеллигенцией и богемой и считал главным в этой работе сбор и, что не менее важно, распространение посредством именно этих групп важной для власти информации), курировали эти салоны и одновременно были их завсегдатаями. Например, палач Н.С.Гумилёва и куратор Бриков и Маяковского Я.С.Агранов (1893–1938, на пике карьеры — начальник ГУГБ НКВД).
