Кстати о птичках. Прежде чем начать излагать новый материал, обращусь к старому. Вот и появляются доказательства того, что перезагрузка Европы есть спецпроект неких влиятельных сил. Ссылаюсь на «Карманова без Китая»: «Ничего необычного, просто в толпе, ликующей по поводу наводнения Европы арабами, министр безопасности Израиля Итмар Бен Гвир декларирует, что "Мы хотим, чтобы Мохаммед был самым популярным именем в Великобритании" и "Мы хотим видеть больше Мухаммедов в Великобритании, Швеции и Франции"». Вот это самое теневое и засветилось – и даже где-то взбухло. Ибо невозможно представить, что помянутый г-н поступает в интересах своей страны. При детородности палестинских в частности и арабских вообще женщин Мухаммедов хватит и на Лондон, и на Берлин, и на Париж, и на Стокгольм – и всё равно ещё на Востоке останется достаточно для того, чтобы при любом удобном случае зарезать израильтянина. Не говорю уж о том, что эта диаспора явно будет влиять на правительства соответствующих стран – и никак не в пользу Израиля, а совсем даже наоборот. А тогда, простите, в чём смысл такого заявления? Только в выполнении очередной безумной директивы банкирской шайки. «Уж если я что решил – я выпью обязательно».
А теперь – к основной теме. Конечно, корней у русофобии много – и многие из них были уже освещены в разных материалах. Но корни корнями – а её нынешнее существование заставляет серьёзно задуматься над многим. Во-первых, мало ли было разных явлений с глубочайшими корнями – и где они сегодня? Особенно в мире, стремительно меняющемся, в мире, в котором на первый план выходят совершенно иные угрозы, нежели когда-то бывшие опасения того, что СССР хочет всех завоевать, чтобы всем навязать социализм? Да, западное общественное мнение давно подмято западными же СМИ. Но до конца ли? Многочисленные время от времени проводимые опросы показывают, что не совсем – иначе не было бы смысла в опросах. И в них высказываются порой самые разные суждения. Но русофобия всё равно имеет быть – да ещё как. Почему?
На мой взгляд, у неё есть две объективнейшие причины. Начну с первой.
Нынешнее состояние экономики, как суммы закономерностей, таково, что делает невозможным преуспеяние «цветущего» ли «сада» или чего и кого угодно без хороших кредитов. Когда-то сторонникам социализма могло казаться, что можно построить сильную экономику без хороших кредитов. Увы, надежды эти приказали долго жить. Очевидно и другое: хороших кредитов на все страны, способные использовать таковые как следует, никак хватить не может. А если кредиты ещё и не возвращаются (как в США) – то понятно: на сколь угодно перспективные иные страны такой лафы не хватит никак. Естественно, что живущие в таком «цветущем саду» если и не знают, то нюхом чуют, сколь они обязаны гг. банкирам, их подпитывающим. А об отношении некоторых групп банкиров к России как таковой – хоть советской, хоть не очень – я уже писал. Но дело даже не в этом. Сама логика противостояния влечёт Россию к жестокой схватке именно с определёнными банкирскими группами – не во имя каких-либо отвлечённых идеалов, а просто из чувства самосохранения. С одной стороны – кто мы такие против мирового финансового капитала, особенно нынешнего? С другой – в начале Великой Отечественной сторонние наблюдатели давали нашему старшему поколению на то, чтобы продержаться против гитлеровской военной машины, месяца два – много если три. Но получилось иное. «Ох уж эти русские!». Тогда – где гарантия, что Россия если не побьёт, то не нанесёт существенный удар некоторым группам финансового капитала? И что тогда остаётся «цветущему саду»? Увядать без кредитного полива?
И как же при этом не ненавидеть – нет, не банкиров – а тех, против которых они воюют – и которые подчас умели жестоко отбиться при самых, казалось бы, неблагоприятных условиях – то бишь нас, грешных?
Вторая причина несколько хитрее. Европейская хищность, безудержность и беспощадность противостояния не только и не столько прочему миру, сколько друг другу – эти свойства не раз приводили Европу на грань самоистребления. После Тридцатилетней войны многие в Европе стали если не понимать, то чувствовать: так дальше продолжаться не может. Всевозможные самоистребительные «мероприятия» конца XVII – начала XVIII веков показали, что финиш может быть ближе, чем ожидалось. Тем более что турецкую опасность тогда удалось подорвать – но не ликвидировать. Кроме того, выяснилось; многие европейские государи очень даже готовы эту опасность использовать, чтобы свести счёты с ближними. Но вместе с тем выяснился и естественный факт: помимо разъединения, общая опасность ещё и сплачивает – или, во всяком случае, позволяет эффектно декларировать лозунги о необходимости такого сплачивания. Что, естественно, выглядело для многих мыслящих людей в Европе очень даже привлекательно как мотив для прекращения самоубийственной грызни. Но вот реальная опасность, как было сказано выше, не только сплачивала – но и дробила. Значит…
Значит, возникла потребность в опасности иного рода – так сказать, опасности виртуальной. Опасности, которая бы только пугала, но не притягивала возможностью свести счёты. Требовался какой-то особый «ужастик», который бы всем грозил – но не стремился или, по крайности, не торопился бы осуществлять свои планы пожирания всех и вся.
Надо ли объяснять, на кого с начала XVIII века свалена роль этого ужастика?
Конечно, надо признать, что Пётр I сам постарался сделать многое, чтобы его (а потом и его преемников) определили на роль вечной угрозы. Дело не только в разгроме Швеции (на её армию и её воинствующее лютеранство многие смотрели с ужасом, так что поначалу были рады, что Пётр её ослабляет – но когда Швеция пала – то с ужасом стали смотреть уже на Петра). Пётр ещё в ходе битв сделал немало крупнейших ошибок; так, например, он попробовал мирить без конца грызущихся немецких князьков – и делал это довольно бесцеремонно (как делал и многое другое). Для этих господ, смысл жизни которых состоял именно в беспрестанном подкусывании друг друга, такое поведение свидетельствовало о жутком тиранстве режима Петра (вспомним, что ещё в Древней Греции все эти города-государства определяли как главный показатель утери свободы невозможность воевать друг с другом когда захотят). И т. д., и т. п. Словом, Россия попала на «почётное» место стража европейского единства. События ХХ века (революция и проч.) это «место» укрепили. Как же Европе не держаться за такую привычную и полезную для неё концепцию? И какая истина способна разрушить то, что несёт столь нужную для гг. европейцев нагрузку? Бесполезно и пытаться что-либо объяснять или предпринимать…
За исключением одного – постараться, наконец, угробить некоторые наиболее враждебные нам банкирские дома. Да, это – если удастся – будет воплощением правильности европейских опасений.
Но это же будет и лишением и многовековой угрозы для нас. А это – столь благая цель, что прочие последствия нас интересовать не должны.
