Вот скажите, как относиться нам сегодня к Михаилу Евграфовичу Салтыкову, который вошёл в отечественную литературу с псевдонимом «Щедрин», постепенно и навсегда ставшим второй частью его фамилии? Это до 1991 года хорошо было держать писателя среди классиков критического реализма, своим ярким сатирическим словом врачевавшего социальные язвы, свойственные обществу «отсталой дореволюционной России»: ведь никакой другой России ему, дошедшему по своей служебной стезе до должностей вице-губернатора и до «генеральского» чина действительного статского советника, — как и Пушкину, тоже выпускнику Царскосельского лицея, — при жизни увидеть не довелось. И созданный им в «Истории одного города» со впечатляющей галереей или, пожалуй, даже паноптикумом городничих (чего стоит хотя бы «Органчик» Дементий Брудастый с его «Не потерплю!» и «Разорю!» — а ведь там были представлены и другие, не менее колоритные персонажи типа Прыща с фаршированной головой или патентованного прохвоста Угрюм-Бурчеева), а также в «Господах Головлёвых» (прозвище Порфирия Владимировича Головлёва «Иудушка» позже применялось и как политический ярлык, например — к «Иудушке Троцкому»), в «Современной идиллии», в «Пошехонской старине» и других произведениях писателя портрет «России, которую мы потеряли», мягко говоря, особой привлекательностью не отличался — скорее, наоборот, производил весьма отталкивающее впечатление, что тогда и требовалось доказать по отношению к нашей стране в её сравнении с периодом до 1913 года. В «Господах ташкентцах» так и разъяснялось: «Ташкент есть страна, лежащая всюду, где бьют по зубам и где имеет право гражданственности предание о Макаре, телят не гоняющем». А сейчас — что? Перезачислить Салтыкова-Щедрина посмертно — иногда вместе с Достоевским — по части своего рода пре-экзистенциализма, чем занимались в годы «демократии» наиболее продвинутые литературоведы из числа «премудрых пискарей», которые благодаря своему немалому уму и опыту понимали, что никуда уже Михаила Евграфовича с его «применительно к подлости», «въехал в город на белом коне, сжёг гимназию и упразднил науки», «чего-то хотелось: не то конституций, не то севрюжины с хреном, не то кого-нибудь ободрать» из нашего языка не выкинешь и даже при помощи интернет-топора вырубить его из русской культуры будет весьма затруднительно?
Ведь у него, у классика, ещё и такое находится: «…Восхищаться ты можешь, но с таким расчётом, чтобы восхищение прошлым не могло служить поводом для превратных толкований в смысле укора настоящему!» Это же самое не только восхищения прошлым касается, но и любых других эмоций относительно него — здесь главное, чтобы они «не могли служить поводом для превратных толкований в смысле укора настоящему». А ведь история частенько движется по спирали, или даже по ещё более замысловатым траекториям, где прошлое не раз пересекается с настоящим и даже будущим, так что порой и не сразу поймёшь, когда это и кем сказано: «…Вообще порядочному человеку в России дышать нельзя и …поэтому следует приобрести виллу в Бадене или в Ницце, а сношения с Россией ограничить получением оброков», — но нет, оброки дело уже давнее, сейчас больше дивиденды по акциям да проценты по банковским счетам в ходу. Или вот ещё: «И пила Мещера рублёвые кашинские хереса, пила и похваливала. Сначала с этих хересов тошнило, но потом привычка и патриотизм делали своё дело», — нет ли здесь каких связей с актуальной и ныне темой импортозамещения? А это: «У всех в памяти кремнёвые ружья с выкрашенными деревянными чурками вместо кремней, картонные подошвы в ратнических сапогах, гнилое сукно, из которого строилась ратническая одежда, гнилые ратнические полушубки и проч.», — только ли про давным-давно законченную, но всё ещё длящуюся Крымскую войну? Или эпизод из разговора немецкого «мальчика в штанах» и русского «мальчика без штанов»: «Барин, как ежели кого на сходе сечь приговорят, сейчас он выйдет на балкон, прислушивается и приговаривает: вот она, «революция сверху», в ход пошла!» Где тут скрепы, где опоры, спрашивается? Нужно ли всё это нам сейчас, и если нужно, то зачем?
Нет, весьма сомнительный автор — этот ваш Михаил Евграфович, который то ли Салтыков, то ли Щедрин, даром что чин генеральский и обращаться к нему было положено «Ваше превосходительство». А его сатира не отошла полностью в минувшее, как, впрочем, и всякая настоящая сатира, чем сродни, например, не только британцу Джонатану Свифту, но и ещё более древнему римлянину Ювеналу или совсем уж античному греку Эзопу, — она выходит за рамки своего «хронотопа», сообщая нечто важное о человеческой природе не только «здесь и сейчас», но и вообще, абстрагируясь от конкретных примет времени и пространства. Хотя — куда от них денешься? Вот недавно вроде бы очень серьёзная команда озаботилась было выпуском в России весёлого журнала типа старого советского «Крокодила» или современного французского «Шарли Эбдо» (который уже во всех смыслах «ниже пояса», хотя вроде бы коммерчески успешен), но перспективы сочли более чем неопределёнными: надо глядеть в оба, о чём сейчас можно писать невозбранно, о чём — нельзя, а, главное, кто сумеет написать так, чтобы получалось только смешно и не более того. В итоге было принято более чем предсказуемое решение: вообще не рисковать с таким весёлым журналом — хорошо смеётся тот, кто смеётся без последствий. Салтыков-Щедрин же, с его многолетним и успешным опытом государственной службы, рисковать любил и умел, зачастую проходя по узкой тропинке между допустимым и необходимым, а то и сам проделывал такую тропинку, хотя ряд его произведений до революции всё-таки был запрещён к публикации и к постановке на публичной сцене, а редактируемый им (после Н.А. Некрасова) журнал «Отечественные записки» закрыт в 1884 году по распоряжению своего бывшего сотрудника, ставшего главным цензором Российской империи. «Над чем смеётесь? Над собою смеётесь?» — устами Городничего спрашивал Гоголь в «Ревизоре». Вот это «пространство смеха над собой», только без самоуничижения и самоотрицания, по сути, всегда, в любом обществе, является пространством для его роста и развития, недаром известный афоризм, приписываемый Карлу Марксу, гласит: «Человечество, смеясь, расстаётся со своим прошлым».
И если со многим, что было описано Салтыковым-Щедриным чуть ли не полтора с лишним века назад, расстаться нам даже до сих пор так и не удаётся, то это значит, что Михаил Евграфович копал по-настоящему глубоко, порой вынимая на свет настоящие самородки самовитого слова: «Просвещение внедрять с умеренностью, по возможности избегая кровопролития». «От него злодейств ждали, а он — чижика съел!» «Проведя более тридцати лет в тусклой атмосфере департамента, он приобрёл все привычки и вожделения закоренелого чиновника, не допускающего, чтобы хотя одна минута его жизни оставалась свободною от переливания из пустого в порожнее». «Везде жужжат мириады пчёл, которые, как чиновники перед реформой, спешат добрать последние взятки». «Восхищение начальством! что значит восхищение начальством? Это значит такое оным восхищение, которое в то же время допускает и возможность оным невосхищения! А отсюда до революции — один шаг!» «Страхи рассеялись, урожаи пошли за урожаями, комет не появилось, а денег развелось такое множество, что даже куры не клевали их... Потому что это были ассигнации». «Даже расхитители казённого имущества — и те недовольны, что скоро нечего расхищать будет». «Только те науки распространяют свет, кои способствуют выполнению начальственных предписаний». Не просто свою собственную душеньку тешил, а считал себя состоящим на службе не только и не столько современным ему обществу и государству, но больше грядущим, которые, к тому же, не видел устроенными по передовому на то время западному образцу. Весьма показателен в этом отношении уже упомянутый выше разговор «мальчика в штанах» с «мальчиком без штанов» — по-настоящему мифологический, архетипичный, как будто разговаривают Фауст с Иваном-дураком. Стоит привести отрывки из этого разговора:
«Мальчик в штанах. …Необразованный человек — всё равно что низший организм, так чего же ждать от низших организмов!
Мальчик без штанов. Вот видишь, колбаса! тебя ещё от земли не видать, а как уж ты поговариваешь!.. А правда ли, немец, что ты за грош чёрту душу продал?
Мальчик в штанах. Вы, вероятно, про господина Гехта говорите?.. Так ведь родители мои получают от него определённое жалованье… Между родителями моими и г. Гехтом никогда не случалось недоразумений — а почему? Потому что в контракте, ими заключённом, сказано ясно: господин Гехт даёт грош, а родители мои — душу. Вот и всё… Про вас хуже говорят: будто вы совсем задаром душу отдали... кажется, что и эта афера не особенно лестная…
Мальчик без штанов. Ты про Колупаева, что ли, говоришь?.. Так то задаром, а не за грош. Задаром-то я отдал — стало быть, и опять могу назад взять… Что Колупаев! С Колупаевым мы сочтёмся… это верно!.. Погоди, немец, будет и на нашей улице праздник!
Мальчик в штанах. Никогда у вас ни улицы, ни праздника не будет… Колупаевы держат в плену ваши души, никто не доверяет вашей солидности, никто не рассчитывает ни на вашу дружбу, ни на вашу неприязнь… Я полагаю, что вам без немцев не обойтись!
Мальчик без штанов. На-тко, выкуси!»
Для полноты картины: Колупаев и Разуваев («Благонамеренные речи», «Убежище Монрепо», цикл «Пошехонские рассказы», «За рубежом») — тоже персонажи Салтыкова-Щедрина, ставшие нарицательными образами кулаков-мироедов, типичные представители пореформенных «новых русских». У Михаила Евграфовича вообще это чуть ли не лучше всего получалось: «припечатать» через русское слово то или иное явление жизни. Так что на вопрос, поставленный в начале этой не вполне «юбилейной» статьи, ответ очевиден — Салтыкова-Щедрина просто нужно читать, не запрещая себе смеяться в тех местах, которые остаются смешными и сегодня. Их всё ещё предостаточно.
