Особая сила ведёт писателя. Таинственная, неуловимая, ничем не измеримая. Но с ней всякий автор больше себя самого. Больше своего таланта, ума и опыта. Не в трудолюбии, не в собранности и даже не во вдохновении сокрыта эта сила. Она сродни той, что рождает в мире всё сущее. В ней цельность и развитие предшествуют рождению, как образ огромного дерева предшествует горчичному зерну, из которого дереву предстоит разрастись.
Имя этой силе – Замысел. Но не тот, что называют «авторским», не тот, что складывается из персонажей, сюжетных линий, метафор. Это Предвечный Замысел, который не принадлежит писателю. Но писатель принадлежит ему. Да, такой Замысел умножает дарование, но он своеволен и непредсказуем.
Порой ты полон слов и видений, в тебе живёт волнение, нетерпение, но Замысел от тебя отступил, и словно не стало той мощи, что способна сдвинуть с места длинный состав - и что, казалось, цвело пышным цветом, превратилось в бесплодную смоковницу. А порой ты изнемог, всё тебе немило, слово тяготит, сюжет наскучил, герои раздражают – всё зашло в тупик и кажется мёртвым. Но Замысел набрасывает на тебя лямку, и ты стонущим бурлаком тянешь неподатливую баржу, движешься от замысла к воплощению.
Предвечный Замысел приходит тогда, когда творчество становится необходимостью. Когда в каком-то неизъяснимом наитии ты коснулся того, в чём будет не самовыражение, а мировыражение. Когда твой чистый лист оказался белым пятном бытия и Замысел дал тебе чернила, которыми ты станешь писать на своём листе, заполняя зияющую пустоту. Предвечный Замысел находит в райском саду нечто непоименованное, и призывает тебя дать этому имя: оно может и уложиться в стихотворную строку, и вырасти в целый роман.
Но всякий писатель тоже своенравен. Его воля неминуемо столкнётся с волей Замысла. Будет бунт, недовольство, но потом, быть может, приятие и умиротворение. Писатель подобен Иакову, что, сам не ведая того, борется с Богом, а после говорит: «Не отпущу Тебя, пока не благословишь меня». Из такого борения литература знает четыре исхода.
Получалось и получилось. «Мой дядя самых честных правил» - от строфы к строфе, от строфы к строфе… Писал, как дышал, как пел, не сбиваясь, не умолкая, не отрываясь. Сиял солнцем над русской жизнью. Пил божественный глагол.
«Я согласен на медаль» - и вот она, целая «Книга про бойца», у которой ни начала, ни конца, словно Замысел помог Твардовскому вынуть из жизни что-то трепетное, плодоносное и пересадить в литературу. И прижилось, укоренилось, дало плоды.
Не получалось, но получилось. Некрасов уже пел последние песни, уже видел роковую черту, а его мужики всё не знали, кому на Руси жить хорошо. Дошли до попа и помещика, а до царя путь ещё был долог. И Замысел сократил этот путь: явил поэту Гришу Добросклонова: «Слышал он в груди своей силы необъятные, Услаждали слух его звуки благодатные, Звуки лучезарные гимна благородного - Пел он воплощение счастия народного!» «Вот он, счастливый русский человек, хорошо ему жить» - сказал Предвечный Замысел.
Юлия Друнина, совсем ещё девчонка, выходит во время войны из окружения. Она хранима Замыслом. Она несёт свидетельство. Груз тяжёл и тяжек. Ворох строчек на целую поэму гнёт к земле. Замысел сбросит всё лишнее, оставит только четыре строки – ёмкие, огненные, исповедальные: «Я только раз видала рукопашный, Раз наяву. И тысячу - во сне. Кто говорит, что на войне не страшно, Тот ничего не знает о войне».
Получалось, но не получилось. Горит второй том «Мёртвых душ». И хочется броситься к огню, вырвать у него хотя бы страницу, хотя бы слово. Донесутся в пересказе современников скудные фрагменты. Горьким гоголевским смехом останутся нам черновики и обрывки. Замысел сурово посмотрит на писателя, и в этой суровости то ли осудит его, то ли потребует от него мужества и смирения.
Не в том же самом огне сжигал Шолохов продолжение «Они сражались за Родину»? Замысел сгущался над автором, тяготил его величием «Тихого Дона» и не дал читателю узнать, как «уперлись», наконец, отступающие солдаты, как погнали врага с родной земли. «Ты беспощаден, Замысел» - произносит читатель, вновь и вновь с замиранием сердца обращаясь к плачу Лопахина по Кочетыгову, к молитве Звягинцева под огнём, к проповеди старшины Поприщенко после смерти лейтенанта Голощёкова. Как такое могло недовоплотиться!
Не получалось и не получилось. Сколько всего несбывшегося в дневниках, записных книжках, письмах, в мимолётных разговорах писателей. Кому ты оставил всю эту завязь, Замысел? Каким векам и поколениям? Каким авторам и читателям? Какими событиями, трагедиями, подвигами и восторгами ты пробудишь всё это? В чьи уста вложишь? В каких словах позволишь прозвучать? Не разгадать волю твою.
Кто будет угоден тебе? Лишь тот, кто осознает, что Замысел – это Промысел, что литература – восьмой день творения. Лишь тот, кто поймёт, что он участник Предвечного Совета, четвертый сотрапезник ангелов. Они говорят, что творение и воплощение невозможны без жертвы. Между ангелами жертвенная чаша – в ней таятся все замыслы.
