Человек, превратившийся в своего рода «легенду» – бунтарь, партизан, политзек, метафизик – Игорь Гаркавенко, в начале своей «борьбы» относившийся весьма непримиримо ко всякому украинскому «самостийничеству» (в том числе и к «рiдной мове»), обмолвился как-то: «меня с украинским языком примирили два автора: Дмитро Донцов и Дмитро Корчинский»… Деятель, также превратившийся в своего рода «легенду»: Димитрий Корчинский издал книгу своих стихотворных опытов «Философия бунта»… Мы говорим о Корчинском: «деятель», потому что трудно поименовать его «политиком»: политика, в исполнении Корчинского, выходит за рамки «политики как таковой», это всегда некое эстетическо-провокативное действо, наполовину «перформанс», наполовину «весёлый разбой», это метаполитика… Нечто подобное стоит сказать и о «поэзии» Дм. Корчинского. Её нельзя разсматривать, как некий «литературный феномен», в отрыве от личности и деяний Автора. Это - также выход за рамки «литературы», это – метапоэзия. В ней, действительно, «кончается искусство» (и всякая «искусственность»), и дышат «почва и судьба». Как говорит сам Корчинский: «Рифмованный текст вмещает вдесятеро больше смыслов, нежели текст прозаический. В прозе мыслей заведомо меньше, нежели слов, в поэзии – наоборот. Поэтическая вещь, при всей краткости её, парадоксальным образом, обезпечивает больший объём смысла. Поэтическая форма подобна микрочипу, коий также являет собою определённым образом организованные атомы, чтобы удерживать большое количество двоичных соединений»… Можно как угодно относиться к идеологии и «политической физиогномии» Димитрия Корчинского, но отказать его «экзистенциальному опыту» в значительности – нельзя. Нельзя отказать в значительности и текстам, порождённым указанным «опытом»… Дабы русскоязычный читатель сам мог удостовериться в этом, мы взяли на себя труд перевести несколько поэтических текстов из «Философии бунта»:
Всемiр осколками стекла и смальты сложен,
В сюжеты подвигов, истории чудес,
Спаситель в центре купола воскрес,
И Лики высоко на золоте небес,
Стоят в стороже.
Где купол выгнутый широкою дугою –
Скалою нерушимой над тобою.
Схоронен ты, ты ветхий, ты Адам.
Смерть сушит, бытие будто вода,
Всемiр магичный – сам себе могила,
За Шпенглером – пещера мiровая,
Сакральное и церкви тень покрыла,
(сей Немец, всем известно, голова!)
А где-то свечка одиноко догорает,
Едва на клиросах молитва затихает,
Луна на них отменит столп креста,
Ломает груди грех, и страх греха,
И в стенах тесно стало, на поживу
Червям в сей час с костями тело кину.
Поистине, се – человек в убытке –
Подчас речет правдиво лжепророк.
Руно, Ковчег, Грааль – твои пожитки,
Твои посмертки, краше. Каплет кровь
Тебе на череп, залила пещеру –
Захлёбывайся, пей – стекает кровью Бог!
Чтоб вместо смерти ты увидел небо,
Кровавый океан не знает дна.
И на кол физиков! И химиков «не треба»!
Мiр сложен не из льда, не из стекла,
Не с атомов-аттракторов,
Пробирок, проводов…,
А из тела, хлеба, крови и вина!
***
Ни князь, ни император, ни король –
Районный суд, налоговая служба, теле-журналисты,
ООН, Шенген, кредитка (полный ноль),
Заступница-страховка. Не Покров Пречистой.
Заступница зане сдана в музей.
А самопринижение и есть самоконтроль
В сообществе «построенных» людей.
Ни князь, ни император, ни король
Не позовут нас. Нет да и смешно ещё
Идти куда, за что-то, с кем и за кого…
Больница и тюрьма. А в супермаркетах – сокровища
И храм зареестрованных богов.
Съедят неврозы, бреды и мечтанья –
Всё, что смущало, и чему давали мы
Имя любови, веры, упованья,
Вершины мудрости, Святой войны.
Слова – все в словарях. И смысла не несут.
Раскрыты шифр и таинство собранья,
Паломничество не означает путь:
Билет-гостиница-авиалайнер-разочарованье.
Ни князь, ни император, ни король,
Ни тот, в чьё имя миро лили
Не ожидали жертв сыграти роль
Мишени да щита, хоть сердце говорило
Отдайте кровь, за то чего и нет,
За небо, что лишь кажется нам Царством,
За Пасху. А что без молитвы не прийти весне
Так думать – то тщеславное лукавство...
Астрономическая логика – в углах кривых орбит.
Рефлексы все разсчитаны, а души деструктивны.
Прольётся кровь, проступит пот, желчь забурлит…
Возстанье древних снов. Ночей виденья дивных.
***
Европа, что вечно крадётся быком,
Пифия остроумица и лжица,
Дама Прекрасная, или Небес Царица,
Актриса за кулисою и маркитантка за полком.
Курсистка в подполье, сестра госпитальная,
Вдова повстанцев да князей забытых
От слёз и слов избавиться в попытках,
Могил минувшего, надежд на дальнее.
Высматривает словно бы в печали мать,
Смочивши ноги в океане снов,
На горизонте сгубленных сынов –
Европа бредит в нас осенними туманами.
Когда-то и куда-то всё ж плывут
Барочные тучи мимо скал готичных.
Масло – для низин, для сумерек – пастель прилична,
Сонет – для грусти, на ночь – сказка, песня – в путь.
А ты не алчешь в дикости-в потьмах,
Не алчешь рун Её, полотен и сюжетов?
Её соборов, крепостей, портретов?
Уничиженья, славы, красоты?
Так укради её, так укради!
Кради, кради, кради её в веках!
***
Хрупкий шестиугольник, фрактальный кристалл –
Снежинка капризная упала на Киев –
Посланье небес под подошвы прохожих.
Звезда Трёх ведёт за Рождением Божьим.
Коли сыплется Небо, нам в нём не осталось следа,
Что ведёт (мимо сломанных истин) незнамо куда
Через улицу белую, чрез пещеру двора…
В место чистое, словно вертеп Рождества.
Только Ирод-будильник считает: раз – два!
Можно сдохнуть под утро, безо всяких ужимок.
Словно жертвенник некий снежинок
Киев жив, до тех пор, пока Дева
Жизнь спасает, держа
на коленах в пелёнках…
Бог вертепов, рождественских ёлок
До Поста до Великого остаётся Дитя.
***
Черкасщина. Перезревает виноград
И небо вечера описывать слов нет,
И сердце полно и пьяно, и поле чёрно,
И старое, как белый свет.
День умирает. И Гностическое Солнце
Касается языческих дерев.
И до зари язычество берет
У солнца монополию на кару.
Ещё полгода перед тем
Как матерь тёмная «на пару»
Постель постелит неба нам с тобою,
А молодым – дороги для разбою,
А трём Царям – засветится Звездою.
Холодный яр вберёт перед войною
Безвластье безпорядочной толпою…
Деревья и поля, и звуки ночи, зори видно взгляду.
И понимаешь, то, что города сожгли, так надо.
Нам в августе нужны метафоры простые:
Ночь – мать, а зори – сёстры, месяц – брат…
Черкасщина. Перезревает виноград.
РАСКОПКИ ПОЛОВЕЦКОГО ЗАХОРОНЕНИЯ
Внезапна боль, коли стрелою твёрдой взломана броня,
До неба вроде полетел, но вот преградою удар – земля.
Бой, боль, обряд печальный, женский плачь, захороненье…
И над курганом годы тучами поплыли,
Века волками проскочили,
Волки в траве сухой – народы.
Меж ними войны – грызуны,
Гнездятся птицы на могиле,
Истлевший витязь в глубине.
При нём заржавленная сабля,
Седло и сломана броня.
Темно там в глубине, и тихо,
В могилах тех жива душа –
Там отблеск боя, боль, обряд,
Полёт стрелы, пробег коня,
Стремительность прыжка и вкус пожара…
Врагов потомки выроют могилу,
Забрать чтоб кости, череп и
Керамику, куски металла,
На новые места, в свои часы,
А заодно перенести
Фрагменты жизни, куски смерти,
Пожары и желание войны,
И саблею по голове удары,
Дух давнего и дикого обряда…
Коль есть желание чуму себе найти,
Учёные, копайте до упаду –
Могил изрядно в нашенской степи!
