Трансгенные организмы в русском настоящем и будущем
Страх перед неизведанным — неизменный спутник человеческой истории. Когда доктор Дженнер предложил использовать против оспы прививку из лимфы переболевших коров, британских обывателей охватил ужас. Перепуганные родители спасали детей от нововведения, всерьёз полагая, что у тех могут вырасти хвосты и рога. А в Рио‑деЖанейро в начале ХХ века и вовсе вспыхнуло вооружённое восстание против вакцинации, которое унесло сотни человеческих жизней в ходе столкновений и тысячи — из‑за неостановленной вовремя эпидемии оспы.
С высоты полученного человечеством опыта страхи перед прививкой, позволившей в итоге победить оспу, могли бы вызвать снисходительную усмешку, если бы на наших глазах планету не охватила связанная с коронавирусной пандемией аналогичная фобия, результатом которой только в России стала, по моим оценкам, гибель от 600 до 900 тысяч людей.
Преодоление страха перед неизведанным — обязательное условие движения вперёд. Для России это особенно актуально. И не только потому, что мы нуждаемся в ускоренном развитии, потеряв добрых два десятилетия из‑за разрушения советского модернизационного проекта и погружения страны в дикий капитализм. Трансформация общества породила панический консерватизм, страх перед любыми переменами. Значительной частью соотечественников всё, что утверждается на Западе, отвергается как опасное и враждебное, в том числе научные доктрины, связанные с глобальным потеплением, коронавирусной пандемией, ЭКО, ГМО и т.д. Даже если в отношении этих проблем мировое академическое сообщество близко к единодушию, большая часть сограждан всё равно отвергает научный подход, рассматривая его как коварную ловушку, гибельный замысел, подобно тому, как коварной ловушкой и гибельным замыслом для многих постсоветских людей оказались доктрины рыночной экономики и парламентской демократии.
Принципиальная разница здесь в том, что естественные законы, в отличие от общественных, универсальны и действуют одинаково в любом обществе, а кроме того, опираются на экспериментальную доказательную базу, подкреплённую математическими расчётами. Поэтому любые попытки отвергать универсальные естественнонаучные доктрины как «чуждые», «западные» и конструировать их доморощенные альтернативы ведут в тупик. В нашей стране в середине ХХ века уже пытались объявить «буржуазными науками» генетику и кибернетику, что затормозило наше развитие на ключевых направлениях прогресса, определяющих технологический облик века XXI. Нам нельзя повторить этих ошибок и отказаться от достижений, без которых невозможен успех в глобальном соревновании цивилизаций.
Сегодня одним из ключевых полей этого соревнования являются трансгенные технологии, создающие генномодифицированные организмы.
Гибрид обезьяны с гранатой?
У большинства сограждан аббревиатура ГМО вызывает отторжение, а то и откровенный страх. Организмы с модифицированными генами — что хорошего от них можно ждать? Мутанты, гибриды, искусственные существа… Перечень триллеров на эту тему можно продолжать бесконечно; учёные, работающие в сфере ГМО, ассоциируются с Франкенштейном, автором аморальных опытов, приводящих к рождению чудовищ.
Сегодня фантастика становится явью. Современная генная инженерия позволяет проникать в тайну наследственного кода и переписывать практически любую его строчку. Правда, в большинстве случаев мы не можем точно предсказать, последствия смены «биологической инструкции», ее побочные и отдалённые эффекты. Не удивительно, что бесцеремонное вторжение в генетический код напоминает действия пресловутой «обезьяны с гранатой». Наполняя планету всё новыми генными модификатами, не открываем ли мы губительный ящик Пандоры?
Именно этой логикой руководствуются те, кто отвергает ГМО и одобряет их запрет в России.
Однако ГМО — отнюдь не ультрамодная тенденция эпохи постмодерна. На протяжении многих поколений мы имеем дело с генномодифицированными организмами. Все домашние животные и культурные растения — генномодифицированные. Их генетический код коренным образом отличается от того, что имели их дикие предки до вмешательства человека.
В первозданной природе не существовало ни такс, ни тойтерьеров, ни кошек-сфинксов; ни цыплят-бройлеров; ни сальных розовых свинок. Не было коров, дающих по 20 и более литров молока в день; ни одного из современных сортов пшеницы, льна, подсолнечника, сахарной свёклы и т.д. Чтобы эти организмы стали нашими надёжными кормильцами, их геномы претерпели радикальные изменения.
Сидя перед телеэкраном, современный зритель загребает пригоршню поп-корна, сделанного из зёрен кукурузы. Даже полвека назад, до внедрения генной инженерии, кукуруза была знакома нам как растение высотой в полтора человеческих роста, с початком толщиной с предплечье, с зёрнами размером едва ли не с ноготь, которые несложно разжевать даже в сыром виде. Но если вам на глаза попадётся дикий предок кукурузы — невзрачный злак теосинте, вы ни за что не подумаете, что он состоит в родстве с главной зерновой культурой Нового Света. Какие же изменения в генетическом коде неприметного травянистого растения должны были произойти за предшествующие века, чтобы оно превратилось в современного гиганта?! Несомненно, они были куда более резкими, чем те, что сделаны за последние десятилетия в кукурузных ГМО-сортах.
Боимся ли мы генных изменений, с помощью которых селекционеры прошлого превратили теосинте в кукурузу, длинноногого собаковолка — в норную охотничью таксу, пресноводного карася — в пучеглазого аквариумного «телескопа»? Ничуть. Почему же такое напряжение вызывают гораздо меньшие коррективы, которые вносят генные инженеры в современные организмы?
В чём разница между мутациями прошлого и настоящего? Прежде всего, в их случайности. Раньше мутации возникали хаотическим образом, и селекционерам требовалось ждать годами (а то и веками), чтобы в череде возникающих «уродств» подвернулось одно полезное, отделить его и закрепить искусственным отбором. Сейчас создатели новых видов работают целенаправленно, выбирая нужный ген и меняя только его, что делает процесс намного быстрее и эффективнее. Выходит, мы боимся осознанного человеческого вмешательства, собственной воли и разума, доверяя им меньше, чем слепой игре природных сил?
Возможно, нас страшат непредсказуемые последствия такого вмешательства? А что, мутации, укоротившие собачьи ноги или выпучившие рыбьи глаза, были предсказуемыми? Точечная работа генных инженеров куда более предсказуема, чем случайные мутации, на которые уповали традиционные селекционеры.
Жареные гены
Как‑то в беседе мне пришлось слышать такой аргумент:
— Один из видов заграничных ГМО соединил клетки злака с геном акулы. Принимая такую пищу, вы впускаете внутрь искусственную химеру!
Пришлось ответить:
— А если вы съедите кусок жареной акулы с хлебом, внутри вас разве не окажется во много раз более «страшная» смесь? В случае с ГМО всего один акулий ген добавлен к генам злака, а в описанном мной бутерброде к генам злаков прибавляются многие тысячи акульих генов! Но мы веками едим рыбу с хлебом, и никто ни разу не пострадал от такой «химеры».
Если взять приведённую логику, то любое блюдо, соединяющее разные продукты, представляет собой куда более «опасную химеру», чем ГМО, — ведь в нем одновременно присутствует множество генов разных видов. Абсурдность опаски «смешать разные гены при питании» очевидна. Нам могут возразить, что в салате или бутерброде мы смешиваем «умерщвлённые гены» разных видов, предварительно подвергнутые тепловой обработке, а в растении-ГМО пресловутый акулий ген действует «вживую». Однако если акулий ген в геноме злака создал бы что‑то опасное для жизни, это почувствует, прежде всего, сам злак. Неудачно модифицированное растение испытало бы проблемы роста или развития, не дало требуемых для селекции результатов и не было бы отобрано для массового выращивания. Если же пшеница с «акульим геном» прекрасно растёт и даёт более весомые урожаи, то её потребителям нечего опасаться.
Последним аргументом скептиков может стать «противоестественный характер» организмов, возникающих при соединении генома животных и растений. Однако шок от мысли, что наследственные элементы растений и животных могут быть соединены в одном организме, порождён тем же недостаточным знанием генной природы. Широкой публике неизвестен тот факт, что около половины человеческих генов имеет аналоги в растительном мире. Утверждение, что наш геном на 50% совпадает с геномом тыквы или брюквы, недалеко от реальности. Те же параллели справедливы и в отношении домашних и диких животных. Это свидетельство единства живой природы, связанной глубинным генетическим родством. И при конструировании новых сортов и пород речь идёт, как правило, о внедрении генов из этой аналоговой линейки, о замене наследственного материала из общего родственного пула, а не из числа генов, что обеспечивают различия живых царств.
Конечно, в основе ГМО-отрицания лежит мистический страх перед неизведанным. Например, кажется, что если мы едим продукты, содержащие новые гены, которые неведомым для нас образом встроились в ГМО-организмы, то эти гены могут встроиться и в наши тела, превратив нас самих в трансгенных мутантов. Но это предположение столь же абсурдно, как страх, что пшеница, которая проросла в земле, прорастёт и в нашем желудке, будучи сжатой, смолотой и испечённой в виде блинов, а нерождённые куры, употреблённые нами в виде омлета, вырастут и отложат яйца внутри нас или заклюют нас изнутри. Для биолога очевидно, что встраивание в человеческие хромосомы генов из ГМО-пшеницы так же невозможно, как колосящиеся в желудке блины, но для массового обывателя — отнюдь.
Трансгенная соломинка и пестицидное бревно
Вопреки мнению обывателя трансгенные продовольственные культуры в целом менее опасны для человека, нежели обычные. Связано это, в первую очередь, с технологиями выращивания.
Современную агротехнику невозможно представить без масштабной обработки полей пестицидами. С тех пор как сельскохозяйственные поля стали главным ландшафтом планеты и, соответственно, главной экологической нишей для сорняков, грибков, насекомых, вирусов и бактерий, защита от них урожая стала главной заботой земледельца, а чуть ли не единственным эффективным способом защиты — обработка химикатами.
Перед потребителем возникает дилемма: либо покупать продукты, выращенные на поле, прошедшем ряд циклов химического опыления, либо платить втридорога за товар под маркой «органик» (себестоимость которого и вправду высока из‑за низкой урожайности без минеральных удобрений, причём даже этот скромный урожай приходится делить с природными нахлебниками). Но, заплатив за «органик», вы отнюдь не получаете чистую и безопасную для здоровья пищу. Раз плоды земные выращены без всякой химии, значит, они служили приютом для разнообразной флоры и фауны, которая оставит следы своей жизнедеятельности — от грибковых токсинов до спор потенциально патогенных бактерий.
Пройти между Сциллой и Харибдой — пищей, «богатой химией», и пищей, «богатой биологией», способны помочь именно трансгенные технологии. Введя в растения гены устойчивости к паразитам, можно избежать как избыточной химизации полей, так и нашествия «соседей по столу». Это, конечно, не панацея, и у каждой культуры (как модифицированной, так и обычной) могут возникнуть свои подводные камни. Но применение трансгенов, стойких против вредителей, — наиболее безопасный для здоровья людей путь из трёх возможных. И самый удачный с точки зрения борьбы с голодом.
Так, только в первом десятилетии XXI века внедрение генномодифицированных культур в ЮАР позволило сократить объёмы применения пестицидов с 11,2 до 3,8 кг в расчёте на одно фермерское хозяйство, а число отравлений агрохимикатами снизилось с пятисот до десяти. Похожие результаты достигнуты в Индии, Бразилии, Пакистане, Шри-Ланке.
Опасения насчёт того, что гены, гибельные для паразитов, опасны и для людей, безусловно, заслуживают внимания. Поэтому каждый новый вид ГМО-растений тщательно исследуется, прежде чем войти в оборот (так называемая процедура from field to fork, или «от поля до вилки»). Процедура предварительных исследований обязательна даже тогда, когда новые виды априори не могут причинить вреда человеку. Таков, например, неуязвимый для хлопкового жучка Bt-хлопчатник, который сейчас занимает больше посевных площадей, чем все прочие сорта. Благодаря модифицированному гену это растение вырабатывает особый белок, который становится токсичным только в щелочной среде с pH выше 9,5. Именно такая среда в пищеварительном тракте насекомых-паразитов, и безобидное вещество превращается в смертельный яд, убивая вредителя. Для человека такой модификат не представляет никакой угрозы, даже если мы вздумаем не только носить ткани из Btхлопка, но даже лизать или жевать их. Ведь у человека среда в желудке не щелочная, а сильнокислая, и шансов на превращение белка в яд нет.
Тем более неуместно говорить о риске, связанном с модифицированным картофелем «Фортуна», получившим ген устойчивости к фитофторозу от своего дикого сородича Solanum bulbocastanum. Уж близкородственные гибриды нас точно пугать не должны: мы и мулов — потомков лошади и осла — давно используем, и сливы, возникшие от соединения алычи и тёрна, с удовольствием едим.
Безусловно, ГМО-растения, как и любые другие, могут иногда приносить человеку вред (например, вызывать аллергию, содержать токсины, канцерогены и т.д.), но не чаще, чем полученные традиционными методами сорта. Однако и тут у трансгенов есть преимущество — из‑за настороженного отношения широкой публики новые модифицированные сорта проверяют на два порядка пристальнее, чем все остальные. На выходе вероятность получить «побочку» от употребления ГМО-продуктов даже ниже, чем от употребления продуктов «конвенциональных». Так что развёрнутая анти-ГМОкампания, при всём своём обскурантизме, даёт и позитивные плоды, повышая планку требовательности к качеству продуктов. Жаль, что такие же строгие критерии не распространяются на обычные продукты, в том числе на те, что идут под маркой «органик».
Алогичный запрет: как бы чего не вышло?
Всё вышесказанное относится к абстрактной полемике вокруг ГМО. Но у этой проблемы есть и практическая сторона. С 2016 года в нашей стране запрещено культивирование ГМО-организмов. Исключение составляют только исследовательские площадки, используемые с научными целями. Это осложняет и позиции наших аграриев в конкуренции за мировые рынки, и жизнь российских потребителей, т.к. отсутствие ГМО-культур компенсируется избытком химикатов, которые представляют гораздо более серьёзный риск для здоровья.
Почему было принято такое решение — загадка для биологов и агрономов. Похоже, ГМО попали под раздачу на волне общей борьбы с «западными новшествами». Хотя в данном случае всё наоборот — самые ярые ГМОфобы свирепствуют как раз в Евросоюзе. Главный застрельщик всемирной кампании против ГМО — GreenPeace, который прославился как организатор обструкции российской энергетики и официально признан у нас угрозой конституционному строю. Именно в западноевропейских странах действуют жёсткие ограничения на культивацию трансгенов, что служит одной из ключевых причин уязвимости европейских фермеров перед их северо- и латиноамериканскими конкурентами. Во всём остальном мире ГМО — под строгим контролем, выборочно допуская сорта в широкий оборот, — культивируют во всё возрастающих масштабах.
Парадокс ситуации в том, что выращивать трансгены в России нельзя, а ввозить и использовать в качестве сельскохозяйственного сырья — можно. То есть употреблять в пищу продукты из «подозрительных» культур, если их вырастил русский крестьянин, — опасно, а если они закуплены за границей — пожалуйста! Когда бы в основе решения о запрете лежала гипертрофированная тревога о здоровье наших сограждан, следовало поступить ровно наоборот: запретить ввоз ГМО-продовольствия, но разрешить культивировать трансгенные сорта на экспорт. А по факту мы оставляем доступ трансгенной пищи на наш стол открытым, да ещё и поддерживаем иностранного производителя. В чём причина такого алогичного решения? Конечно, тут присутствует и влияние лоббизма, но главное в том, что страх перед ГМО имеет иррациональную природу, и на иррациональной почве вызревает иррациональная политика.
Горизонты, которые стоит увидеть
Если мы хотим быть в числе лидеров, а не аутсайдеров планеты, нам необходимо отбросить иррациональные страхи и использовать возможности, которые открывают трансгенные технологии.
Одна из таких возможностей используется уже почти полвека и не вызывает никаких протестов. Речь идёт о лечении диабета, так как начиная с 80‑х годов прошлого века инсулин производится трансгенными организмами: кишечной палочкой и дрожжами; причём это не точная копия человеческого инсулина, а его модификаты, так как благодаря генной инженерии удалось создать варианты спасительного для диабетиков белка, которые легче очищать от примесей и которые эффективнее помогают больным. Таким образом, трансгенные организмы уже спасли и продолжают спасать миллионы людей. А в ближайшей перспективе — производство целебного препарата из молока коров, у которых необходимый ген будет работать не в поджелудочной, а в молочной железе и выделять инсулин при дойке. Речь пока не идёт о том, что пациенты будут пить целебное молоко, — нет, оно рассматривается лишь как сырьё для извлечения лекарства, но это в любом случае проще и естественнее, чем производить инсулин с помощью микробов. Однако идея о том, что диабетикам будет достаточно принимать по стакану «инсулинового молока» от генномодифицированных коров, обходясь без инъекций, уже не кажется фантастикой.
Трансгенные технологии дают возможность создания полезных для здоровья продуктов, устраняя риски, существующие в «натуральных» растениях. Например, уже выведены сорта сои, не содержащие агрессивных аллергенов. В Японии создан трансгенный рис, богатый бета-каротином, что позволит помочь сотням тысяч людей, буквально слепнущим из‑за естественного дефицита этого витамина. Ещё одно новшество трансгенной лечебницы — томаты, снижающие давление у гипертоников.
Но, пожалуй, самое перспективное направление — ГМОфармацевтика, создание новых лекарств с помощью трансгенных организмов.
Чаще всего это конструирование новых форм вирусов, несущих нужные для лечения гены. «Заражение человека трансгенными вирусами» — сама формулировка способна породить новую волну фобий. Большинство обывателей воспринимают вирусы и бактерии как опасные патогены, возбуждающие инфекционные болезни. Мы упускаем из виду, что множество микроорганизмов сосуществует с нами, не представляя никакого вреда и даже принося пользу. Например, без естественной бактериальной флоры затруднена работа кишечника, и её восстановление после применения антибиотиков уже стало обязательной частью медицинского протокола. Учитывая богатство безобидной флоры, для создания трансгенных векторов обычно подбираются привычные, живущие в нас в нашем здоровом состоянии «домашние вирусы», которые к тому же «дрессируются», то есть в результате генноинженерных манипуляций сокращается их вирулентный потенциал. Такие «целебные вирусы» отличаются от исходных «домашних вирусов», как декоративный минипиг — от обычной свиньи.
Суть лечения проста. Если заболевание вызвано повреждением одного-единственного гена (как, например, гемофилия — болезнь царевича Алексея, или синдром Дюшена, с раннего детства ведущий к дистрофии мышц), то здоровый ген можно ввести в кровь с помощью модифицированного вируса. Вирус сосуществует с человеком, и прибывший с ним ген производит недостающий для здоровья белок, как если бы он находился в родной человеческой хромосоме.
Ещё одна тяжелейшая болезнь — комбинированный иммунодефицит, или SCID, встречающийся у каждого трёхтысячного ребёнка и делающий его беззащитным перед любой инфекцией, — также успешно лечится с помощью трансгенных вирусов; первый пациент был спасён 25 лет назад, и с тех пор возможности генной терапии SCID заметно усовершенствовались.
Сегодня учёные готовы не только лечить генетические заболевания с помощью трансгенных вирусов, но и исправлять сам геном. Это, например, очень ценно для наследственных разрушений сетчатки, ведущих к ранней или врождённой слепоте. В 2020‑х годах уже прошли первые успешные эксперименты по возвращению зрения слепым от рождения детям путём прямой коррекции генов в сетчатке глаза.
Можно ли назвать таких детей мутантами, биологическими конструктами, не существовавшими ранее в живой природе? Нет, так утверждать нельзя. Во-первых, здесь изменяется только один конкретный ген, весь остальной организм остаётся нетронутым. (Для сравнения: при пересадке органов, что практикуется давно и не вызывает подобных страхов, человек получает почку или лёгкое с сотнями тысяч чужих генов.) Вовторых, полученные при лечении изменения не касаются половых клеток, потому не передаются по наследству и не могут привести к выведению «новой линии человека». На этот счёт у генных инженеров действует строжайшее табу (которое лишь единожды нарушил китайский учёный Хэ Цзянькуй, что вызвало этический скандал). А в‑третьих, и это самое главное, речь идёт не о создании новых человеческих генов, не существующих в природе, но об исправлении нарушений — возвращении ДНК к «первозданному облику».
Когда меня как человека, соединяющего генетическое образование и православные убеждения, приглашали на семинар по генной этике в Сколково, я подчёркивал именно эту линию водораздела: между генной инженерией, «восстанавливающей божественный замысел о человеке», исправляющей повреждения генома, и инженерией, «конструирующей новое, трансгуманистическое существо».
Но, пожалуй, самым веским аргументом в пользу широкого применения генноинженерных организмов в медицине являются колоссальные возможности, которые дают ГМО в борьбе с онкологическими заболеваниями. Например, замечательные результаты получены в нашем Национальном центре детской гематологии и онкологии имени Димы Рогачёва по борьбе с такой разновидностью рака, как лимфобластный лейкоз. В норме возникающие в любом организме злокачественные клетки должны выявляться и уничтожаться нашими собственными средствами иммунитета, в частности, Т-лимфоцитами. Однако в случае прогрессирующего лейкоза Т-лимфоциты не справляются с растущим количеством раковых клеток. Новые технологии позволяют ввести в Т-лимфоцит дополнительный ген, позволяющий распознавать и активнее атаковать врага. Выживаемость маленьких пациентов с лейкозом при этом выросла с 10% до 87%. Важно подчеркнуть, что модификации подвергаются собственные лимфоциты пациента, взятые из его крови и потом снова возвращаемые в кровь. То есть, в отличие от пересадки донорского костного мозга, что широко используется в борьбе с раком крови, пациент получает единственный «неродной» ген на родном носителе, благодаря чему до предела минимизируется внедрение чужеродного биоматериала.
Другим эффективным способом борьбы с онкологией выглядят онколитические ГМО-вирусы, натасканные на поражение и уничтожение специфических раковых клеток. Привлекательность метода в том, что «свора вирусов-охотников» создаётся под злокачественные клетки, развивающиеся в конкретном пациенте. Такая методика максимально повышает «прицельность удара» и сводит на нет вирусное заражение здоровых клеток.
Серьёзным ограничителем большинства этих технологий остаётся их исключительная дороговизна. Как правило, цена одной операции исчисляется в сотнях тысяч долларов и определяется высочайшей сложностью точного проникновения в геном. Но, будем надеяться, прогресс превратит такие операции из уникальных в массовые. В 80‑е годы, когда мы только начинали читать генетический код, на определение последовательности в сто нуклеотидов могло уйти две недели кропотливого труда. Сегодня автоматические секвенаторы позволяют за пару дней прочесть до ста тысяч нуклеотидных «букв» генетического кода. Конечно, подобная эволюция ожидает и методы генетической коррекции.
Прокатимся на машине времени?
Ещё одной ремарки достойно возражение «зелёных» противников ГМО, утверждающих, что трансгенные организмы вытеснят из природы дикие и тем самым подорвут биоразнообразие. Но аналогичным результатом чревато разведение любых хозяйственных культур, включая плоды «натуральной» селекции, а генная инженерия способна не только вытеснять виды, но и сохранять их, в частности, — воскрешать те, что уже исчезли.
Яркий тому пример — проект возрождения мамонтов. В Якутии и на Аляске находят останки этих величественных животных, у которых в вечной мерзлоте сохранились сперматозоиды и яйцеклетки. Кажется очень заманчивым вернуть к жизни древнего зверя, не успевшего попасть в «Красную книгу». Попытки осуществить искусственное оплодотворение размороженных клеток и имплантировать эмбрион мамонта в матку слонихи не увенчались успехом из‑за иммунного конфликта защитных систем мамонта и слона. Зато учёным удалось прочитать геном длинношерстного хоботного и определить ключевые гены, отличающие двух гигантов суши: вымершего и ныне здравствующего. Таким образом, при желании можно модифицировать слоновьи гены и получить трансгенных слонов, неотличимых от мамонтов! В случае успеха проекта предлагается интродукция возрождённого вида на некоторых арктических островах. Конечно, воссоздание таких «мафонтов» или «сломонтов» — скорее задача демонстрационно-пропагандистского, нежели экологического характера, но, в принципе, подобный метод можно использовать для возрождения любых видов, важных для природного баланса.
Кто остановился, тот отстал
Резюмируя сказанное, признаем, что страхи перед ГМО не являются абсолютно беспочвенными. Любое новшество несёт в себе и возможности, и риски, но было бы глупо пренебречь возможностями, испугавшись рисков.
Самым непреложным мотивом необходимости развивать ГМО-технологии остаётся глобальная конкуренция. Так, ядерные технологии принесли на планету угрозы, несравнимые с рисками трансгенных организмов. Однако отказаться от развития ядерных технологий наша страна не имела права, т.к. отставание в этой сфере представляло для неё смертельную угрозу. Отставание в сфере генной инженерии не смертельно, но критично для страны, претендующей на статус суверенной передовой державы, и точно может стать катастрофичным для статуса ведущей аграрной державы. Отказ от ГМО в XXI веке — такой же провал, как в XIX веке отказ от паровых технологий, а в ХХ — от кибернетики и ЭВМ.
России необходимо пересмотреть свою политику в сфере трансгенных запретов и удесятерить усилия, направленные на развитие генной инженерии будущего.
