Несравненные

История искусств перенасыщена дамскими образами – уже первобытные люди создавали фигурки массивных женщин, которых потом назовут палеолитическими венерами. Художников – древних и авангардных – восторгала нежность, материнская суть, грация, а иногда и полное её отсутствие. Известны музы-жёны, порой не менее популярные, чем их мужья. Тому пример – Гала Дали, не особо привлекательная, зато эффектная спутница безумного сюрреалиста. Непременны и музы-любовницы, коих мы лицезрим даже на изображениях ренессансных мадонн, подобно Форнарине, смутившей и обаявшей Рафаэля Санти.

Создавались и устойчивые типажи, чаще всего основанные на личных пристрастиях того или иного живописца. Бытует понятие «боттичеллиевская девушка» - стройная златовласка с весенним дыханием. Есть «рубенсовская краса» - тяжеловесно-холёное тело богатой фламандки. Брюлловские вариации – обязательная брюнетка с тонким личиком. Подруги и натурщицы Модильяни – все узки и сухи, но изысканны. Могучие пролетарки Дейнеки, отстраивающие новую вселенную – это сила и мощь страны Советов, размах плеч и ширина бёдер. Весомо-грубо-зримо.

Практически у каждого из художников, за исключением последовательно-несгибаемых пейзажистов и анималистов, встречаются портреты женщин – одетых и не очень. В этом легко убедиться, побывав на выставке «Великая», что проходит сейчас в Русском Музее. Сказать, что экспозиция обширна, это ничего не сказать – затеян грандиознейший прожект с привлечением шедевров. Их столь много, что зритель поначалу теряется. На что обратить внимание? Куда бежать? Кому отдать предпочтение? Здесь не просто знаковые имена – Аргунов, Левицкий, Брюллов, Маковский, Врубель – тут пышное собрание картин, знакомых всем и каждому буквально с детства.

В залах царит обволакивающий полумрак, а в лучах подсветки выступают лица, руки, трепещущие кружева и шляпы с траурными перьями. Царицы и актрисы, сёстры и доченьки, реальные и полусказочные героини – далеко не все из них могли бы почитаться великими, и потому название кажется странноватым. Однако стоит ли говорить о такой мелочи, когда перед нами феерия красок, форм, линий? Столетия и вехи – всё проносится пред взглядом созерцателя.

Кто не жалел злосчастную княжну Тараканову, прижимающуюся к холодной стене каземата? Авантюристка, бросившая вызов самой Екатерине – такой её рисовали мифы и домыслы. Расхожая история галантного столетия – заговоры, маскарадная суета – даже в политике, дворцовые перевороты. Константин Флавицкий одушевил предание, согласно коему мнимая дочь Елизаветы Петровны погибла в ходе наводнения и, как молвил впоследствии Борис Пастернак: «Ты бьешься, как билась княжна Тараканова, когда февралём залило равелин».

Тут же парадный портрет самодержицы, более всего страшившейся бунтовщиков и охотников за её короной. Екатерина явлена в светлом парчовом платье и горностаевой мании; на изящном столике – символы власти. Иван Аргунов, этот крепостной гений, вращавшийся в светском обществе, был желанным гостем и при дворе. Императрице нравилось, что художник умело подчёркивал достоинства модели, то есть льстил самую малость. Это устраивало венценосную заказчицу, которая, с одной стороны, обожала лесть, но с другой, полагала, что мёд не должен быть чересчур сладок.

Дивны портреты смолянок, воспетых Дмитрием Левицким. Образованные и благовоспитанные девы растились в духе вольтеровского Просвещения, но никогда не забывалась их основная роль – быть ожившими фарфоровыми статуэтками, знающими все па котильона и тонкости придворного флирта. «Как сад присутствием их ныне украшался / Так будет краситься вся русская страна», - утверждал Александр Сумароков. Серия «Смолянки» была написана по заказу монархини и считается вершиной творчества Левицкого. Глафира Алымова с арфой – любимица менторов и отъявленная франтиха. Её улыбка – шаловлива и застенчива, а волосы убраны в затейливую куафюру – с цветами, газовым покрывалом и жемчугами, обвивающими локон. Она прожила суетно, ярко и скончалась уже при Николае I. Рядом – Наталья Борщова в черном бархате – столь же манерна и лукава, как и соученица. Художник запечатлел её в танце – крохотная ножка в те лета восхищала больше, чем гибкий стан и ланиты Флоры, потому-то всё внимание обращено к туфелькам. Гофмейстерина, одна из первейших дам Петербурга, она пережила всех – и наперсниц, и врагов, и Пушкина, воспевшего поколение «пиковых дам», до самой смерти наряжавшихся в парики екатерининского века.

Шли годы, менялись звёзды. Елена Павловна – урождённая Фредерика Шарлотта Мария, принцесса Вюртембергская, вышедшая замуж царевича Михаила, была умна, тактична и хороша собой. С Карлом Брюлловым она познакомилась в Италии, тут же заказав ему своё изображение. Портрет Елены Павловны с дочерью нельзя назвать парадным – героини показаны в движении, а крохотная Мария с зонтиком вообще отвернулась. Кажется, что малышка готова к озорству и лишь обязанность позирования вынуждает её умерить свой пыл. Брюллов продемонстрировал всю воздушную прелесть Елены – покатые плечи, округлость рук, изящество талии, не забыв и о драгоценностях, среди которых модный браслет в виде змейки. Голова Елены убрана в причёску а-ля шинуа, то бишь «по-китайски» с высокими волосяными петлями, тугими валиками, гребнями и украшениями. В Париже кто-то решил, что сии причуды напоминают о китаянках и азиатской экзотике.

Технично и детально выписан портрет Марии Николаевны, старшей дочери Николая I. Она уж многодетная мать – вкруг неё сыновья и дочери. Дважды побывала замужем и всё – по любви. Художница Кристина Робертсон, англичанка при русском дворе, оставила после себя целую галерею августейших образов, а Мария Николаевна была одной из постоянных моделей. Робертсон удавалось подчёркивать жёсткость и строптивый норов царевны, её схожесть с отцом, как внешнюю, так и внутреннюю. Современники отмечали, что у Марии – чеканный профиль и решительные движения, что порой диссонировало с кружевцами и розовыми оборками.

Сенсация! На выставку привезли «Неизвестную» Ивана Крамского – это произведение так редко покидало стены Третьяковской Галереи, что уже одно это говорит о беспрецедентности экспозиции. Популярность «Неизвестной» - колоссальна. Её знают все. Это - одна из визитных карточек русской живописи. Допустим, в советских публикациях об этой женщине говорилось чутко и трепетно, как о «русской Джоконде» и «таинственно-волшебном лике», несущем свет через века. «Неизвестную» помещали на развороты журналов – особенно тех, что были адресованы женщинам.

Кто бы мог подумать, что та надменная брюнетка – премиальная «камелия», как именовали дам полусвета с лёгкой руки Дюма-сына? Об этом вопиет любая деталь – например, двухместное ландо, где занято лишь одно сиденье. И этот призывный взгляд, бросаемый на созерцателя. Обыватель знал доподлинно, что остромодный и дорогостоящий, но при том – скромный с виду костюм (о, никаких оранжево-алых лент, разноцветья, вычурности!) – привычное оперение куртизанки, обслуживающей элиту.

Чарующ портрет Зинаиды Юсуповой – одной из несравненных богинь Серебряного века. Валентин Серов явил свой недюжинный талант, подчёркивая рафинированность аристократки. Зинаида Николаевна слыла умной, пригожей, щедрой и – скромной. Художник с упоением, едва ли не с любовью, относился к своей заказчице. Жемчужные оттенки платья, розовый тон меблировки, безмятежность, мягкий свет – вот уютная вселенная, в которой пребывала госпожа Юсупова.

Не менее восхитителен портрет Ольги Орловой – ещё одной блестящей патрицианки. Серов сосредоточился на громадной шляпе, меховой накидке и ножке, кокетливо выставленной на обозрение публики, тогда как лицо кажется фоновой деталью. Оно – не самое интересное, а очи и вовсе пустоваты. Всё намекало на страсть княгини к нарядам. Оболочка важнее сути. Насмешливые современники отмечали, что портрет Орловой – это сарказм художника в адрес модели, с которой ему не очень-то хотелось работать. Так или иначе, получился истинный шедевр, да и сама Орлова не увидела колкостей.

Портрет Анны Ахматовой работы Натана Альмана – пожалуй, самое узнаваемое изображение поэтессы. Несмотря на кубистические увлечения мастера, его героиня смотрится реалистично – элегантная костлявость, полупрозрачные пальцы, профиль, чёлка – художнику удалось представить Ахматову и такой, как она была, и – в то же время, феей из страны грёз. Насыщенная синева бархата подчёркивает худощавость, а ярко-жёлтая накидка максимально усиливает глубокий цвет платья. Это не только удачный портрет – здесь завораживает колористическая игра.

Какой же разговор о женских портретах без упоминания жён, дочерей и сестёр художников? Очаровательна «Амазонка» в темном костюме для верховой езды. Михаил Нестеров изобразил свою дочь Ольгу на фоне успокоенной природы – речная гладь не тронута ветром, всё умиротворено. Впрочем, и сама девушка глядит задумчиво, да не на зрителя, а куда-то в сторону. Константин Маковский написал жену в домашней обстановке. На Юлии бархатно-кружевное одеяние, в руках – книга и ножичек для разрезания страничек. Необходимость этого инструмента объяснялась изъянами полиграфического оборудования, выпускавшего книги с неразрезанными страницами. Так, Анна Каренина доставала из сумочки «разрезной ножик и английский роман». Михаил Врубель тоже часто писал свою обожаемую супругу – оперную диву Надежду Забелу, порой и сценических уборах. Один из портретов можно увидеть в экспозиции – певица облачена в фантазийный костюм начала XIX столетия с завышенной талией. В руке музы – лорнет. Художник сконцентрировался на тончайших драпировках платья, уловив море оттенков – от серого до розового, от кипенно-белого до оливкового. Но только ли шёлково-парчовые дамы волновали художников?

На картине Кузьмы Петрова-Водкина «Мать» мы видим одну из его «мадонн», крестьянку, что кормит младенца грудью. Может ли быть что-то возвышеннее и - проще этого акта? Художник выпестовал исключительную манеру, находясь на стыке Ренессанса, иконописи и хлёсткого авангарда. Петров-Водкин считал все оттенки красного – главенствующим началом живописи. Это – жизнь и смерть, кровь и пафос, гнев и счастье. Алая юбка – горячий акцент всей композиции, а вот белый цвет был непонятен Петрову-Водкину, поэтому на его полотне белизна косынки, блузы и скатерти брызжет синевой. С точки зрения художника, белый всегда имеет нюансы – розоватые, серенькие, фиолетовые, в зависимости от освещения. У матери спокойно-отрешённый вид, как у всех богородиц кватроченто – мастер видит небесную роженицу в обыкновенной женщине, не рассуждающей о своей миссии.

Перечислить все шедевры той впечатляющей выставки – немыслимо. Это – настоящий цветник, где каждая из роз – уникальна. Кто-то из них прославился умом и талантом, кто-то – милым жеманством, а иные – богатством и щедростью. Собственно, великих мало, но все красивы, и каждая – несравненна.