19 июля Наталии Бессмертновой исполнилось бы 85 лет. Написать об этой – единственной из плеяды звезд балета второй половины ХХ века романтической балерине – оказалось сложнее, чем я могла предположить. И может быть так и не решилась бы на публикацию, если в минувшее воскресенье не включила телеканал «Культура», который включаю раза три-четыре в год, а в программе – фильм-балет «Спартак» с Наталией Бессмертновой в партии Фригии.
«Сильфидой мимолетной»
Первое впечатление – ожог.
Она явила на сцене тот Абсолют красоты – мерцающий, изысканно ломкого рисунка, что доступен для созерцания разве что богам, вкушающим среди райских кущ амброзию, этот «любовный напиток», волшебный эликсир вечной молодости и бессмертия.
Она – Наталия Бессмертнова.
Редкая индивидуальность. Уникальнейшее дарование.
Всего лишь несколько выдержек из прессы, попыток знатоков искусства хореографии изъяснить неизъяснимое – гений балерины не от мира сего:
«Среди множества великолепных танцовщиков трудно сделать выбор, но начать надо с Бессмертновой». «Унита» (Милан), 1970.
«Мисс Бессмертнова стала одной из великих танцовщиц мира, утонченной, нервной, в высшей степени выразительной. Она фантастична». «Нью-Йорк Таймс» (Нью-Йорк),1969.
«Среди солистов Большого балета выделяется Бессмертнова. Выходя за узкие рамки техники, нас в ней восхищает какая-то печаль, нежная томность, тонкие руки…». «Овасьонес» (Мехико), 1966.
«Бессмертнову хочется одарить, осыпать всеми сравнениями за то, что она такая, за то, что такое бывает, за то, что создал Господь, как говорили в старину, такое чудо». «Мастера Большого балета» (СССР), 1976.
Наталия Бессмертнова – из триптиха див, искусниц грез Русского балета. Даже абрис ее списан с даггеротипов жриц Терпсихоры поры Тальони. Высокий покатый лоб в обрамлении гладко причесанных в низкий пучок волос, матовый тон лица и глаза… взыскующие, как «Царевны-Лебедя» глаза, в которых… – мятеж и смирение. Словно однажды она примерила терновый венец, и предначертанность власти рока стала ее плотью и кровью.
То есть выражение эпохи fin de siècle, мечты о божественно прекрасном и, одновременно, трагический разлад с миром, с вселенной, с самим собой Бессмертновой было не вчуже. И эти «бездны мрачной на краю» – будоражат. Тревожат. Преследуют и не отпускают.
«Жизнь в розовом свете»
В памяти декабрь 1998 года. Прага.
Премьера балета-феерии «Щелкунчик» в постановке Юрия Григоровича на сцене Национального театра стала событием не только художественным, но и светским – предрождественским праздником. Не меньше часа еще продолжался в фойе театра фуршет. Публика в вечерних нарядах. Вышколенные стюарды снуют сквозь толпу, разносят на подносах бокалы с шампанским. Где-то в глубине целая делегация от мэрии города. Григоровича награждают, произносят слова признательности, восхищения, благодарности. Шалый шум.
Но вот все разошлись. Люстры богемского хрусталя погашены. Пусто. Темно. В такие минуты как-то особенно ощущаешь себя. Опасливо. В небольшом холле рядом со служебным подъездом театра – два кресла, столик с жирандолью, отбрасывающей неясный свет. Я жду виновников торжества. Наталия Бессмертнова ассистировала маэстро, помогала юным танцовщицам «распутать» фразировки Чайковского, справиться с лексикой Петипа.
…Оказывается, браки заключаются не только на небесах. Вспомнила, Александр Авдеенко – основатель и главный редактор газеты «Экран и сцена» - поделился на страницах издания секретом:
«Анна Степановна Сорина – русская эмигрантка, вдова художника Семена Сорина, владелица роскошной виллы в Монте-Карло тем славилась, что в лучших отелях Ниццы закатывала роскошные пиры гастролирующим где-то в окрестностях советским балетным и оперным артистам. Был у нее дом и в Нью-Йорке. Во время турне Большого пригласила в гости Григоровича. Одному идти не хотелось. Он посмотрел по расписанию, кто в тот вечер свободен. Оказалось – Бессмертнова. Пригласил ее, и они провели в доме Сориной запомнившийся обоим вечер. А когда уходили, Анна Степановна шепнула ему на ушко с лукавством сводницы: ‘Это ваша судьба!’ Она имела право, по своим цыганским кровям, предугадывать будущее. И не ошиблась в предсказании. Григорович и Бессмертнова стали мужем и женой».
Но вот прокатилось эхо.
Отчётливо слышны удары каблучков туфель.
Наверное, этот коридор из артистической мне потому ещё показался бесконечным, что бывают минуты, в которые быстро, как в ленте немого кино, вмещаются целые сюжеты из жизни.
… Май в обливных лиловых-белых-синих свечах сирени, это 1996 год. Тогда я познакомилась с Наталией Бессмертновой, и каким-то – счастливым для меня – образом наш первый разговор обернулся в доверительные отношения. Ее небрежение к статусу балерины-assoluta, всемирному поклонению и, наконец, положению супруги самодержца Русского балета Григоровича – как-то обескураживает.
… Кафе с окнами в атриум административного корпуса Большого. Не за одной чашкой кофе, как «Илиадой», заслушивалась я здесь воспоминаниями старослужащих: «Когда в сцене видения к Ивану Грозному приходила умершая, отравленная боярами Анастасия, и Анастасию танцевала Наташа (Бессмертнова), – и тут почему-то переходили на полушепот, – то слышным становился душный тягучий смолистый запах ладана. Словно веяло чем-то потусторонним, что проливалось в зрительный зал».
… Гостиная в знаменитом доме на Сретенском бульваре в стиле «русский ампир»: мебель из карельской березы, дворцовое зеркало на стене, коллекционный фарфор. Место встреч грандов мирового балета, эпицентр зарождения – в эскизах и замыслах – «золотого века» балета Большого театра. Наталия Игоревна рассказывает, как сшила абажуры для светильников-бра и, между прочим, накрывает на стол. Меня смущает её забота. Романтическая наяда на сцене, вне – Гестия, хранительница домашнего очага и уюта. Кстати сказать, разность Бессмертновой, в мгновенье – смена образа могла поставить в тупик даже ее коллег и друзей. Облитое слезами лицо в партии Джульетты на сцене. «Плакала?! Тебе просто показалось!» – расхохоталась в кулисах. Такая вот легкость бытия. Веселая, ироничная, открытая к происходящему вокруг Наталия Игоревна могла вдруг, ни с того ни с сего, задуматься… печаль на минуту-другую пеленой налетала на её бездонные глаза.
Наконец, мы вышли из театра. Огни большого города. Ночная Прага. Над Карловым мостом вспыхивают грозди фейерверка, рассыпаясь, падают в воды Влтавы. Мы еще делимся впечатлениями, обсуждаем план встречи на завтра. Расставаясь, Бессмертнова передала мне свой букет.
…Я вернусь с этим букетом в Москву. И онгригоро будет стоять долго, очень и очень долго. Соцветья ирисов станут прозрачными, как крылья стрекозы, опавшие лепестки роз еще продолжат навевать сладость грусти.
Сквозь решето «лиловых миров»
Галерея образов Наталии Бессмертновой – это варьируемая тема красоты. «Губительной, роковой красоты, – отметит критика, – часто тоже обреченной року». От бестелесной Сильфиды («Шопениана»), нежной Ширин («Легенда о любви»), надмирной Жизели («Жизель»), обольстительной Одиллии («Лебединое озеро»), трагической Фригии («Спартак»)… к пикантной экстравагантной Рите («Золотой век») – и я не знаю, на какой партии, каком балете остановить свой выбор?
На письменном столе передо мной фотография – аллегория непоколебимости пьедестала Русского балета. Наталия Бессмертнова в костюме Анастасии, в этом haute couture от Вирсаладзе, глава труппы Королевского балета сэр Фредерик Аштон, дерзкий Григорович после премьеры «Ивана Грозного» в Ковент-Гарден. Аштон, замечу, из гнезда дягилевских «Сезонов», ученик Леонида Мясина… Дочь композитора Александра Глазунова, пианистка Елена Александровна (в 1972-м приехала в Москву с тем, чтобы завещать Родине архив отца) была на «Раймонде» с Бессмертновой в Большом. «Такой Раймонды ещё не видела, – призналась. – Хороших видела (а видела Ольгу Спесивцеву – М.А.), но такой – никогда».
Каждый балет с Бессмертновой из разряда «никогда не был так великолепен».
Каждая партия – ускользающее от понимания нечто. Мерцание. Дуновение. Призрак. «Когда-то в ‘Призраке розы’ она просто сидела в кресле, – ремарка очевидца, – и могла не вставать с него, продолжая спать, – это уже было чудо».
«Призрак розы» – хореографический десерт в меню «Русских сезонов». Импровизация Михаила Фокина, почти что экспромт. В союзе со Львом Бакстом балетмейстер воззвал на сцену романтические 1830-е – эпоху, когда одна пролитая слеза над букетиком поникших фиалок (кабалетта Амины в «Сомнамбуле»: «Ah! Non credea mirarti/ Si presto estino, o fiore…» – «Ах, не думала, что увижу тебя/ Так быстро увядшим, о цветочек…» – итал.) возвращала почти утраченные чувства.
«Приглашение к танцу» (L’invitation a la valse), фортепианное сочинение композитора-романтика Карла Марии фон Вебера, сюита вальсов в оркестровке Берлиоза – музыка балета.
Либретто – по мотивам стихотворения поэта-романтика Теофиля Готье «Призрак розы» (Le Spectre de la Rose), вот этих грезо-строк: «Я призрак розы, которую ты вчера носила на балу...». Содержание:
В окно комнаты, где девушка заснула в кресле с розой в руке, влетает призрак. Он навевает сон о первом бале. Девушка охвачена мечтами. Призрак ведет ее в танце. Исчезает в окне. Девушка просыпается.
Первое представление балета состоялось в 1911 году, волею случая – в Театре Монте-Карло. В стилистике beaux-art (смешении французского барокко с итальянским ренессансом), с розовым фасадом, театр как будто специально был создан для «Призрака розы». И успех – ошеломляющий. Партия Призрака принесла Нижинскому официальное признание артистической Европы, его «прыжок в окно через всю сцену» в залитый лунным светом сад обернулся в миф. Тамара Карсавина – Девушка, вальсирующая, словно в сомнамбулическом трансе в самом длинном из существовавших па-де-де, – стала легендой.
Девушка так просыпается, – передадут ее слова для Наталии Бессмертновой, – что зритель должен увидеть из зала взмах ресниц. И ещё. «Ради Бога, не забудьте, – повторяла в телефонном разговоре с Марисом Лиепой 93-летняя этуаль «Сезонов», муза петербуржской богемы, сестра философа Льва Карсавина, – Девушка не бросает бутон розы. Цветок выскальзывает у нее из рук… Фокин именно так и сказал – ‘выскальзывает’». И ещё. Фокин настаивал: «Призрак ни в коем случае не «кавалер». Ни одним движением не похож на обычного танцовщика, исполняющего для удовольствия публики свои вариации. Это – дух. Это – мечта. Это – аромат розы».
Премьера «Призрака розы» в Москве (1967 год) стала большим событием. Но и риск был большой: перенести «грациозный, по слову Бенуа, пустячок» на сцену Большого театра. Хореограф возобновления, Призрак – Марис Лиепа. Девушка – Наталия Бессмертнова.
Индивидуальность артистов смещает акценты: томность поэзии Готье уступает место головокружительности вальсов Вебера. Романтизация бала – «Призрак розы» в новой редакции. Неоархаика.
Марис Лиепа – артист отрицательного обаяния, будущий непревзойденный Красс. И в партии Призрака его танец мужественен, полон экспрессии и силы, а цвет костюма – красный. Агрессивно красный. Без намека на полутона, снисхождение, на мягкость розовых, малиновых лепестков, пришитых к облегающему трико-купальнику Нижинского. Скорее не Призрак, а «кавалер». Именно – кавалер. Светский лев, покоритель сердец, маркиз де Сен-Лу из романа «Под сенью девушек в цвету» Марселя Пруста. Изысканностью манер стремится блеснуть, обворожить, завоевать свою жертву. И как только Девушка не устоит, поддастся чарам, он – исчезнет. Как призрак улетучится. Призрак – всего лишь маска.
Но. Всё та же комната из двух стен, скрещивающихся посередине (без детализации быта Бакстом). Всё те же обои на стене. Все тот же за окнами сад, залитый лунным светом – чертоги романтизма. Для Бессмертновой – родная стихия.
Эта Девушка, преследуемая флёром чувственности, вбегает в комнату как в мечту. Падает в кресло. Едва-едва различимы далекие звуки, нежно они ласкают слух. Терпкий, чуть приторный запах розы окутывает, погружает в сон.
Всего десять минут спектакль. И вся гамма нюансов, прелесть волнений, которые художники, писатели, поэты из века в век не устают воспевать. Игра. Салонный адюльтер… Он – настигает. Она – высвобождается из желанного плена, чтобы вновь оказаться в нем. Парящие прыжки, жете, бесшумные как шелест шелка пробежки на кончиках пальцев – присущий лишь Бессмертновой почерк танца (его еще называют чудом) сейчас – загадка «вечной женственности», манящей, влекущей за собой… Подвижна как ртуть ретушь чуть уловимых линий и вдруг – картинный аттитюд. Не знающая мерки и меры тревожность в его прихотливо-хрупких изломах.
И если Тамара Карсавина в партии Девушки – бидермейеровское платье с воланом на ней, капор с разлетающимися лентами – хореографический идеал рококо, то Наталия Бессмертнова в искрящейся воздушной пачке (святая святых романтизма) с наброшенной поверх лентой из розового атласа (метафора ‘выскальзывающей’ розы) – вершинное завоевание хореографического модерна, таящего в себе завуалированную трагедию. Иллюзия? Световой обман? Душа, просеянная сквозь решето «лиловых миров» Врубеля. Блоковская Незнакомка.
Средь этой пошлости таинственной,
Скажи, что делать мне с тобой –
Недостижимой и единственной,
Как вечер дымно-голубой?..
P.S. За весь период новейшей истории России о Наталии Бессмертновой публично, вслух, говорили дважды. В 1991-м в пресловутый день ГКЧП телевидение транслировало в режиме нон-стоп запись «Лебединого озера» с Наталией Бессмертновой в партиях Одетты-Одиллии, что и было поставлено ей в вину, преданность балетмейстеру и мужу Григоровичу, в спину которого уже летели стрелы, усугубила ситуацию. В 2008-м мир вздрогнул. Новость: «В ночь с 18 на 19 февраля в Москве после тяжёлой болезни умерла Наталия Бессмертнова, всемирно известная балерина, одна из лучших танцовщиц в истории Большого театра и всего Русского балета ХХ века. Ей шёл 67-й год».
... Когда мусорные ветры привносят в культуру вульгарность, имитацию, фальшь цветок романтизма скрывает себя из мира.
двойной клик - редактировать галерею
