Мы – это не они. Они – это не мы. Община – это не общество. Они – мигранты. У них есть община. Мы – русские. У нас есть отечество. Их землячества сильнее нашего закона. В них видна их вяжущая связь со своей родиной. Мы связаны с отечеством. Мы для них чужие. Они для нас инородцы.
Где наша родина?
Возникает вопрос: почему мы довольствуемся своим рассеянным существованием? Где наша родина? Почему мы видим только своё отечество? Отечество без родины – это казарма. Само по себе оно не может быть плодотворным. Вертикаль без горизонтали принуждает нас смотреть на всё снизу вверх. А это унизительно.
Что следует признать? То, что наше общество, как и общество вообще, устарело вместе со всеми своими институтами, всей своей демократией, федерализмом, партиями, парламентами, министрами, волонтёрами. Наше «я» тоскует по былому «мы», по сословию, или, как раньше говорили, состоянию душ. Община – это наша родина, наша горизонталь. В ней время пересекается с пространством. В общине находится, как сказал бы Ухтомский, наш хронотоп. Общество есть всего лишь опыт приобщения человека к человеку посредством слова.
Община дает нам круг истин само собой понятного. Носителем этих истин является язык. Если мы их в нём не находим, то у нас проблемы. Мы теряем основу всей нашей сознательной жизни – самоочевидное. У нас появляются слова, предмет которых для нас не ясен. В общине определяется, что такое добро и что такое зло, кто мы и в чём состоит человеческое отношение к себе и к миру. Община указывает нам на тот предел, за которым возникают поступки, не имеющие в себе меру человеческого. За пределами, говорит нам общинное общежитие, человек уже относится не к людям, а к нелюдям. Страшны не звери. Страшны нелюди. Община сама себя наделяет свободой. Она избегает внутри себя власти и не нуждается в государстве. В свою очередь, государство не нуждается в автономии общины. В государстве сила. Чем больше в нашей жизни общества, тем меньше в ней человеческого, общинного. Чем больше в нас государства, тем больше у нас формализма, бюрократии. И в этом состоит одна из главных проблем России.
Если община – это мораль, первым принципом которой является автономия, то общество – это не мораль, а власть людей средних способностей. Источник посредственности – демократия равенства. Измерение общества правами слабого.
Государственная вертикаль требует ясного понимания границ безопасности для своих территорий. Государство – центр любого общества. Центром общины всегда было не государство, а церковь. Церковь – это мистерия, воздействие сознания на сознание. Государство – служба. Мир сегодня начинает движение от общества с государством к общине с церковью, от равенства к новому неравенству.
Связи с родиной практически исчезли из нашей жизни. Во всём видна скручиваемая обстоятельствами вертикаль отечества. Децентрирование центра не состоялось.
Церковь в обществе знания отныне висит как бы в воздухе. Её отделили от государства. Община сжалась, общество расширилось. Деревня исчезла, народ растворился в городе. Город не место для веры. Что мы видим? Мы видим, что огромная Россия каким-то уродливым образом уместилась в небоскрёбах нескольких городов. Мы видим сжатие просторов и вольности, умножение налогов и чиновников. Откуда-то сверху мы едва слышим суровый голос отца.
Совпадает ли государство с интересами русского народа?
Возникает вопрос: совпадают ли государственные интересы с интересами русского народа? В каких пунктах совпадают интересы нашего отечества и нашей родины? Совпадают ли интересы общества с глубинными интересами русской общины? Если у государства есть власть, то у родины должны быть деньги. Если государство умножает чиновников, то община предлагает для них систему социального доверия. Народу – община. Богатым – налоги. Элите – мораль и дисциплинированный энтузиазм.
В русской империи границы отечества не совпадают с границами родины. Отечество выходит за пределы родины, а родина выходит за пределы отечества. Если бы они совпадали, то мы были бы не Россий, а как в Европе - национальным государством. Но русские – не нация. Мы – империалисты. Всякое национальное государство мыслит себя как живой организм, то есть оно подчиняется правилам: сильный существует за счёт слабого. Для него характерен натиск и буря. Мы – не нация. Мы – смешение разных этносов. У нас за внешнюю жизнь отвечает государство, за внутреннюю – церковь и община.
Наши государственные интересы не совпадают с нашими внутренними интересами, с интересами того, что мы зовём своей родиной. Наша родина внутри нас. Поэтому она может быть с нами как в пределах государства, так и за его пределами. Что отсюда следует? Учитывая это последнее обстоятельство, правящему классу нужно всегда учиться ограничивать государственные интересы в целях соблюдения внутренних интересов горизонтальной организации нашего бытия, память о которой у нас ещё пока не исчезла. Россия не только вертикаль, но и горизонталь русской жизни.
В небольших странах Европы родилась идея сверхчеловека. Мы в России создали идею всечеловека. У нас возникло имперское сознание. Имперское сознание – это не космополитическое сознание. Это сознание множества обрусевших этносов. Имперское сознание исходит из того, что у нас для всех один закон, но разные культуры, ценности, традиции, способы хозяйствования.
Смешение этносов
Если Россия – смешение этносов, то обрусение народов России желательно и неизбежно. Отечеству важно понять, почему мы, русские, можем жить с одними этносами и не можем жить с другими этносами. Отношение этносов не зависит от географического положения. Россия живёт по одну сторону нулевого меридиана января, а весь остальной мир – по другую сторону. Отношение этносов зависит от того, что мы в себе и для себя считаем светом, а что тьмой. Если свет – это знание и наука, то это одно. Это путь развития городов с ремесленниками. Если свет – это вера и мораль, то это другое. Это путь развития школ и монастырей. На западе возникали города для каких-то производств. В России возникали города-крепости. В первом случае развивается нечто внешнее по отношению к человеку. Во втором на первый план выходит внутреннее развитие. Наше государственное сознание не может понять горизонтальной проблемы нашего скрытого общинного существования.
Вот, например, Польша и Россия. Поляки по крови и почве, по языку близки русским. Мы с ними братья-славяне. И мы, и они христиане. Мы – православные, они – католики. Правда мы взяли христианство на Востоке, в Константинополе, они его взяли на Западе, в Риме. Тем не менее, почему бы нам, православным и католикам, не жить вместе, в одном государстве? Ведь мы родственники. Но это оказалось невозможным. Почему? Потому что у нас родины разные. И разность эта не географическая, а мистическая. У них родина – дневной галлюценоз Рима, у нас родина – ночной галлюценоз Константинополя. И дело здесь не в вере, а в галлюценозе. Они – рационалисты, мы – мистики. У них Коперник, у нас Фёдоров с Циолковским. У них много гонора, у нас в избытке смирение. Они симулируют, мы грезим. Они нас хотели научить симуляциям. Мы их хотели научить грёзам. Мы им говорили, что в основе симуляции лежит обман. Они нас предупреждали, что грёзы – это самообман. Ничего из этого соединения не вышло. Нельзя ночь превратить в день. Между нами и ними до сих пор пульсирует энергия рессентимента. Они – Европа, вернее, окраина Европы. Мы – Россия.
В назидание они оставили нам Галицию с ее галлюцинациями, чтобы мы всегда помнили о несовместимости бытия с ними. Никогда с братьями-поляками у нас не будет совместного общежития. Оно невозможно. Это понимали славянофилы, и они выступили против общежития с поляками, полагая, что нам лучше устроить общую жизнь с немцами в восточной Прибалтике. И мы освоили Прибалтику. Немцы обрусели. Мы, следуя своим государственным интересам, забыли при этом напрочь о своих внутренних интересах, то есть мы забыли о том, что общежитие с немцами возможно, если только они не будут управлять нашей общей жизнью. Общежитие с ними возможно при других условиях. Что это за условия? Общежитие возможно с православными немцами, но не с обрусевшими протестантами. Что получилось? Россия освоила прибалтийский регион. Прибалтийские немцы вошли в русский государственный аппарат. Нашей родиной была Россия, а нашим государством в ней стали управлять европейцы.
С точки зрения государства, перенос столицы России из Москвы в Петербург считался правильным решением. С точки зрения общинной, то есть внутренней, это решение нужно признать ошибочным. Петербург – нерусский город. В нём живет европейский дух. В нём нашла приют та часть России, которая существовала вне сословий. Москва – русский город. Она дышит православием.
В Европе геополитика имеет своей основой географию, пространственное мышление. В России геополитика должна учитывать совместимость этносов. Если бы мы учитывали эту совместимость, то мы Аляску не продали бы Америке.
Этносы совместимы, если они понимают любую реальность как одну из сторон воображаемого. Принцип смешения несовместимых этносов, видимо, был хорош в США, но он не прижился в России ни на Кавказе, ни в Азии. Почему? Потому что наши политики до сих пор плохо понимают мысль К. Леонтьева о том, что для общежития нам подходят люди с эллипсоидным способом поведения.
Мы можем жить в одном государстве с киргизами, бурятами, тувинцами, монголами, но вряд ли мы сможем жить с китайцами. И дело здесь не в вере, не в быте, не в крови и не в почве. Суть дела состоит в том, что мы и они, восточные народы России, одинаково простодушны. У нас климат один. У нас даже галлюценоз один. У простодушных нет развитого второго плана сознания. А у китайцев он есть. И у финнов с японцами он есть. В этом смысле они своей рациональностью ближе к Западу, чем к России, а мы со своим простодушием ближе к Индии, чем к Китаю, ибо в Индии смешанный галлюценоз. То есть их самоочевидности извлечены из мистических созерцаний, а не из рациональных рассуждений. Мы рождены не из духа философии. Мы рождены из духа крестьянских форм общежития.
Русские пришли в Сибирь не так, как протестанты приплыли в Америку. Ермак воевал не с этносами, не с общинами, а с властью, которой общины платили дань. Русские изменили внешнюю вертикаль власти, но сохранили внутреннюю жизнь народов. Их быт, их мораль, их веру. И у нас, и у них был один общинный галлюценоз.
Европейцы встретили в Америке индейцев. Что они стали делать? Отстреливать их как опасных животных. Вместо индейцев они стали завозить рабов из Африки.
При этом испанцы вели себя иначе, как русские. Они вступали с аборигенами в социальные отношения. Женились на индианках, вождям давали дворянство, туземцев наделяли землей. В Южной Америке возникли новые нации.
Но Россия не нация. И время формирования национальных организмов прошло. Россия и не гостиница для народов, пожелавших сделать себя нациями.
Сегодня наступило время великих объединений. Федерация народов – это не союз общин. Русское государство одно. Общин в нём много, и каждая сама определяет свою внутреннюю жизнь.
