Литература может быть для читателя Троянским конем? Да! Как минимум, она способна уничтожить наше время.
Я свободен от интереса к современной фантастике.
Роман «Сорока на виселице» читать не собирался. И тут ему дают «Большую книгу»! Я сдержался, отмахнулся от навязчивых мух этикетных комплиментов в адрес победителя. И вдруг вижу, что его еще внесли в список финалистов «Главкниги».
Я прослушал «Сороку». Почти двадцать часов убитого времени! Я был очень внимателен, двадцать страниц следов работы с текстом – хорошее доказательство. Да, я уснул на полчаса незадолго до финала. Впрочем, когда проснулся – ничего не изменилось. И я не стал перематывать назад.
Хоть какая-то компенсация за утраченные сутки – эта статья. В ней предупреждение: если у вас есть малейшая возможность не читать «Сороку на виселице», воспользуйтесь возможностью. Когда-то я писал, что присуждение Нобелевской премии Светлане Алексиевич не просто пропагандистская акция, но жест против литературы как смысла и присутствующей красоты. Похожая история – с веркинской «Сорокой».
Шепчутся в сетях читатели, одолевшие книгу: «Ничего не понятно, вообще ничего не происходит; однако – космос, масштаб, будущее и вечность; а главное – сколько здесь умного! Мы встретили Борхеса, лабиринт и Минотавра. Упоминаются Энкиду, Горгона и Гамлет, Иокаста, Ориген, Юнг. Юнг первый – технический! Но подразумевается и Юнг второй – психологический! Или это один Юнг?».
«Сорока на виселице» подмигивает интеллектуалам примерно так, как это делает «Империя ангелов» Бернара Вербера или бестселлеры Дэна Брауна. Ну не интеллектуалам, конечно – а тем, кто нахватался чего-то.
Библиотекарь Мария, самая пробирочная героиня романа, писала диссертацию «Тема фиаско в текстах современных авторов». Узнав об этом, я оживился. Возможно, тут автор положил на вполне видном месте ключ от главной двери, которая когда-то без скрипа откроется! К этому вернёмся в финале статьи.
Роман Веркина будто специально написан для литературоведов, которые с усердием и профессионализмом применят филологические технологии для многодневного описания пустяка. Более того, они – по опыту продвижения подобной литературы – и должны придумать «Сороке» смысл, который сам автор оформить не пожелал. «Отсутствующая структура»? «Открытость, незавершенность и амбивалентность?» «Постмодернистская деконструкция» с тонкой «корректирующей иронией»? Конечно, конечно…
Пока остепененные фантазёры только приближаются, за превращение ничто в Нечто взялись рецензенты и критики. И я их понимаю, ведь задолго до награждения Веркина «Большой книгой» уже тиражировались слухи, что «Сорока» у нас фаворит, да еще и редкий для России интеллектуальный роман.
Константин Мильчин – в восторге: «Сорока на виселице» — величественный и холодный роман о мире, где прогресс зашёл далеко вперёд, но люди в массе своей не готовы его ни понять, ни принять. Катастрофы пока не происходит, но она вполне возможна, её предчувствие висит над миром, как виселица нависает над брейгелевскими крестьянами на одноименной картине. Вот только сороке, как мы помним, всё это не слишком интересно». Как такое не купить!
Сергей Чередниченко не портит пафосного хора: «Нарочито выпуклая отсылка к одноименной картине Питера Брейгеля намекает на неизбежную трагическую развязку, но финал романа всё же нельзя назвать однозначно пессимистичным. Веркин объединяет сюжет об Одиссее и вечном возвращении с мифом о доме Астерия (лабиринте Минотавра), из которого герой должен найти путь к свободе. Поразительным образом институт на Регене с его бесконечными запутанными коридорами в итоге становится для Яна способом вернуться к себе. Подобно философу Фёдорову, Ян находит своё призвание в библиотеке». Да как такое не прочитать, если и Николай Фёдоров тут!
А вот Василий Владимирский: «Эдуард Веркин вольно или невольно выводит, скорее, на другое обобщение: именно абсурд — неизменная константа мироздания, «праздник, который всегда с тобой». В любых пространствах и в любые времена он определяет вектор и задает ориентиры — в провинциальном Чагинске нулевых, на Сахалине, пережившем зомби-апокалипсис, в далеком светлом Мире Полудня. Жизнь — это абсурд, а абсурд — это жизнь. Ну а всё остальное — уже литература». Так это же для философов!
«Эдуард Николаевич загадывает загадку и себе, и читателю, в каждой главе находя метафору того, что за книгу он написал. Роман словно всматривается сам в себя, и каждый, встав меж страниц как между зеркал, видит себя в цепи бесконечных отражений. Так и главный герой Ян проходит удивительный путь от простеца-спасателя до большого человека в науке. Правда, путь этот остается за скобками, но по вступлению и концовке мы понимаем, что Ян преобразился», - радуется Станислав Бенецкий. Его метод прославления текста таков: правда – не, правда – но.
Ближе к правде Александр Рязанцев: «… В современной российской литературе уже не так просто найти автора, который старается писать о серьёзных, глобальных проблемах – вроде той, что было бы, наступи в нашем мире утопия. Веркин в «Сороке на виселице» действительно поднимает такой вопрос. Однако, судя по смысловому содержанию романа, делает всё, чтобы уйти от ответа – отчего роман, из которого могла бы получиться ёмкая, увлекательная повесть (собственно, Веркин на таких повестях изначально и сделал себе имя), превращается в унылую многостраничную галактическую бродилку по вымышленной планете, наполненную различными внутренними микросюжетами и литературными аллюзиями (от борхесовских рецензий на несуществующие книги до «Триумфальной арки» Ремарка) и которая, будто нейросеть, по ходу действия создаёт всё больше и больше историй и таких аллюзий, никак не развивая и без того куцый сюжет».
«Сорока на виселице» - вирус. Чихать не будете. Но не только время утратите. От замечательной и страшной реальности вы получите на многие часы анестезийный укол – факультативных разговоров ни о чём.
… Сразу, чтобы не забыть. Председателем совета экспертов «Большой книги» в 2025 году был Дмитрий Данилов. Я бы и так его вспомнил, читая «Сороку». Даниловские «Описание города» и «Горизонтальное положение» - программное исчезновение эпической сюжетности в перемещениях по «чеховским» состояниям. Справедливости ради замечу, что с Даниловым мне работать небезынтересно. С Веркиным (я только о «Сороке») работать – не надо.
…В одном из грядущих веков на необитаемой планете для решения необъявленных судьбоносных вопросов должно собраться Большое жюри. Кроме профессионалов, там есть граждане Земли, случайно выбранные искусственным интеллектом. Таков Ян, по профессии – спасатель, по состоянию сознания – мягкий интеллигент, по статусу – главный болтун «Сороки». Он и есть как бы брейгелевская сорока, сидящая на слегка деформированной виселице.
Невыносимое число речей о несуществующей науке! Я пытался фиксировать техноразговоры: «Проницаемость инерционного барьера была перестроена. – Мы не полностью знаем, что произойдет в момент активации актуатора. – …». Однако здесь легче сразу поставить апофатическую частицу «не», чтобы хоть как-то обеспечить барьер на пути риторической пустоты.
Ещё больше речей многозначительных, многозначных, отсылающих к нравственной философии: «Мы обречены узнать, что на другом берегу. – Всевышний, сократив человеческий век, совершил великое благодеяние. – Земля тоже космос. Космос везде. – Капуста намекает на множественность измерений. – Синхронист не пройдет под деревом, на котором сидит сорока. – Каждый синхронный физик стремится к бессмертию. – Процент счастливых людей на Земле не увеличивается. – На Земле нельзя заблудиться, поэтому человечество устремилось в галактику. – Мы превращаем дальний космос в чулан. – Присвоение имен является важным элементом экспансии. – Любая дорога выводит нас к Вавилонской башне. – Человек есть форсаж. – Над миром правит чума, а мы рассказываем истории. – Мы патологически счастливы, личная неудача большая редкость. – Времени нет. – Сканеры не регистрируют дохлых искусственных зверей. – Земля устала от своих книг. – Что есть наша экспансия, как не бегство от самих себя? – Задача человечества в максимальном удалении от зла – Я остался и съел четыре блина».
Вы можете обвинить меня, что для создания персонального гротеска я – уподобляясь птице-воровке – натаскал цитат из разных мест. Именно! Но это ничего не меняет. Ни одна из возможных перестановок монологов и диалогов в книге не приведёт к деформации смысла. Эволюция и кульминация Эдуардом Веркиным не приветствуются.
Речь пустынна своей однородностью и постоянным возвращением к одним и тем же темам и словам. Я старался фиксировать то, что можно с натяжкой назвать парадоксами, разрывом унылой языковой ткани. Получилось плохо: «С Земли бегут даже искусственные существа. – Я рассчитывал, что Мария и Уистлер после воскрешения придут, но они не пришли. (…) Не думал, что в смерти можно отлежать руку. – Восьмая смерть даром не прошла. – Мертвые блохи на остывающем трупе Фенрира. – Механизмы вторжения абсурда в ткань реальности. – Если белка не бежит в колесе, она сдохла. – Заводятся ли на искусственных зверях блохи?».
При царящем в книге унынии автор желает, чтобы мы воспринимали её в контексте «Декамерона» и «Кентерберийских рассказов». Об этом в «Сороке» сказано прямо. Есть тут и вставные «новеллы». Готов признать, что это лучшие страницы: «Бабушка-удав», «Книга непогоды», сюжет о ежегодной повторяемости дождя именно 20 июня, рассказ об идеальном медведе Чарли.
Неужели «Декамерон»? Представьте себе, что флорентийские беседы семи девушек и трех юношей никто теперь не может остановить, а сто удивительных новелл совсем потерялись или сжались до восьми процентов текста. Периферия торжествует над центром – закон поэтики «Сороки»! Такой Боккаччо живет у Веркина. Словно искусственная пантера Барсик, чей образ призван сделать повествование переносимым благодаря нарастающей сентиментальности.
Признания главного героя Яна – ценный вклад в аттестацию «Сороки»: «Я люблю слушать. Это познавательно. – Темы, которые обсуждают коллеги, были от меня далеки. – Я перестал понимать, о чем они. – Я, к сожалению, не умею шутить». Всё так, Ян, всё так и есть…
Основной квест – получение читателем информации о «синхронной физике» и «ферменте LC». Условия игры всё те же – многозначность, многозначительность и пустотность: «Каждый синхронист видит мир как эхо первого слова. – Синхронная физика предлагает изменить законы природы. – Пресуществление небытия в бытие. – Синхронная физика всего лишь розыгрыш?».
Спасибо беседе Яна с библиотекарем Марией – кое-что проясняет. «Задача литературы – запутать читателя», - это Ян. «Совсем как синхронная физика…», - это реакция Марии. «Сорока» – не о космосе, она о книгах, она о тошноте, которая возникает – когда «пространство заполняется архетипами». Всё приближается и приближается в романе интрига интеллектуального шока, который так и не состоялся. Потому что интеллектуальные катастрофы происходят по-настоящему и вызывают катарсис, когда есть жизнь. А в «Сороке» нет жизни.
Два книжных беса атакуют «Сороку»: один имитирует Андрея Тарковского, второй – Хорхе Луиса Борхеса. Какой-то искусственный интеллект решил превратить «Солярис» со «Сталкером» в бесконечный текстовый сериал. Но на этом он не остановился. Точнее, не с этого начал. Ещё важнее Борхеса (лаконичнейшего из рассказчиков!) сделать несчастным стратегом. Он знает про лабиринт и книги, про Вавилонскую библиотеку помнит, но никак не может добраться до кульминации. Да и не собирается этого делать.
Борхес не писал романов, не работал для них. А как же Умберто Эко с романом «Имя розы»? Там всё, что касается аргентинца, вращается вокруг центростремительной фабулы. Фабулы в «Сороке» нет вообще. Значит, нет и Борхеса – который всегда пересказываем.
Снова Ян и Мария: «Разговаривали о литературе неспешно, обстоятельно, со сдержанным удовольствием, как полагается разговаривать о литературе в наши дни – В жизни часто скучно. – Ты, Ян, уныл и скучен, как и я».
Следовательно, Веркин прекрасно понимает то, что нам предлагает. Я и сейчас надеюсь, что автор скажет: «Ребята, я просто хотел показать, какие вы сейчас в литературном процессе – странные, если не сказать больше. Я призвал вас поучаствовать в розыгрыше. Цель моего романного проекта – разоблачить ваши критические и литературоведческие технологии, вашу зависимость от издательств, от премиальных игр, от собственной зашлакованности архетипами. Поэтому я и приписал героине Марии тему фиаско…».
Пока Эдуард Веркин с таким заявлением не выступил, скажу я. Автор привязывает происходящее к Одиссею. Но этот Улисс никуда не возвращается – нет ни Пенелопы, ни Телемаха. Впрочем, Полифем или Посейдон тоже отсутствуют. В «Сороке» Одиссей плутает, бродит, болтает.
Раз так пошло дело, читатель должен превратиться в Ахиллеса – в волевое несогласие с тем, что время следует убивать подобным образом.
