Дамы без камелий: письма публичных женщин Н. А. Добролюбову и Н. Г. Чернышевскому. — М.: Изд. дом ВШЭ, 2024. — 240 с.
Сложно отрицать, что в середине XIX века движение демократической мысли было активно и бурно. Тяжелый дух перемен попадал в нос, уши и во все уголки жизни передовой русской интеллигенции. Не хочется перечислять банальности о том, как на «гражданскую» и «чистую» дробилась лирика через конфликт разночинцев и сентиментальных дворян, а все они вместе с тоской наблюдали трагедию крепостничества. Наверное да, так или иначе, все эти идеи люди, по всей видимости, экстраполировали на свои жизни, находясь бесконечных поисках выхода на поле любви. Не хочется оправдываться за желание немедленно начать разговор об интимной жизни золотых умов того времени, ведь это, с одной стороны, предмет обозреваемой нами книги, а с другой – приведенная биографическая закономерность кажется даже неожиданной. Давайте начнём с «Современника» эпохи Некрасова. Львиную долю денег для покупки журнала вложил писатель Иван Панаев, и если это имя вам возможно плохо знакомо, то вот его о жене – Авдотье Панаевой, вы слышали наверняка. Эта женщина свела с ума весь «Современник» и больше, итогом стало пятнадцатилетние проживание в неком тройственном бесконфликтном союзе с Некрасовым и её собственным мужем. Далее: Чернышевский и брак с Ольгой Сократовной, который он назвал «полигоном для экспериментов», Герцен, вступавший в тройственный союз минимум дважды, и второй раз его гражданской женой стала Наталья Огарева, конечно же, оставаясь женой Огарева Николая. Тургенев и Виардо, совершенно адовая история Тютчева, можно перечислять и далее.
Чего люди на самом деле хотели и искали?
Предметно бросает некий свет на реалии отношений той поры составленная Алексеем Вдовиным интимная биография отношений Добролюбова с двумя проститутками Терезой Карловной Грюнвальд, которую он выкупит из публичного дома, и Эмилией Телье под названием: «Дамы без камелий: письма публичных женщин Н. А. Добролюбову и Н. Г. Чернышевскому». Наиболее разумной для обзорного анализа представляется именно переписка с Терезой, хотя и она видится скорее артефактом времени или бытовым срезом, нежели порталом в некий тайный мир плоти и духа, как многие могут рассчитывать. «Итак, героини этой книги – жительницы Петербурга и Парижа, двух крупнейших мегаполисов Европы середины XIX столетия». «Во второй части книги эти письма впервые публикуются в оригиналах и русских переводах без каких бы то ни было купюр. В дополнение к ним помещены несколько писем других, подчас безымянных женщин, которые оказывали критику услуги сексуального характера (парижанок Сарры, Адель и Марии, а также двух петербурженок – Клеманс и неизвестной женщины). Кроме того, для полноты картины в книгу включены также письма Т. К. Грюнвальд Н. Г. Чернышевскому и Е.Н. и А. Н. Пыпиным (его кузине и кузену). К сожалению, за исключением одного письма Чернышевского к Грюнвальд, вся переписка – односторонняя. Письма Добролюбова к женщинам не сохранились (часть его писем и вовсе погибла в пожаре на съемной квартире Грюнвальд еще при его жизни)».
Таким образом, анализу поддается скорее Тереза, и, в меньшей степени, Эмилия. Чернышевский, как уже сказано выше, написал Терезе лишь однажды, по крайне трагическому поводу, но она, тем не менее, была знакома с ним, уже упомянутой Ольгой Сократовной, знала, что он заведует в «Современнике» кассой, и, поскольку Чернышевский зачем-то взял на себя ответственность по переводу ей денег, Тереза штурмовала письмами и его.
Во вступительной статье сборника приводится дневниковая запись Добролюбова от 7 января 1857 года: «Искренние отношения устанавливались с первой минуты, и бедная, презренная обществом девушка говорила мне иногда такие вещи, которых напрасно стал бы добиваться я от женщин образованных».
Что уж, по мере чтения мы понимаем, что Добролюбов находился под властью некой иллюзии, ведь совершенно чудовищный от общего текста, написанного конкретно Грюнвальд, на плохом русском объём, сводится к просьбе у Добролюбова денег и изнурительное перечисление того, зачем ей эти деньги нужны, сколько рублей и на что она уже затратила и почему. Оставшуюся же часть её писем, извлекая смысловой концентрат из достаточно однотипных её виньеток, к примеру, Тереза любит начинать письма со слов: «Милый, добрый Колинька!» (далее она извиняется, пытаясь угадать в каком Колинька настроении, злится он или нет, и т.д), составляют письма, пронизанные неожиданно болезненной физиологией. Тереза жалуется на уши, желудок, ноги, лихорадки, в письмах она часто увязывает свое физическое состояние с их отношениями: если он зол – она больна, если добр – здорова. Всё это, вероятно, должно было внедрить в сознание Добролюбова идею о том, что он ответственен за ее жизнь. Так оно в определенный момент и было. Чувство вины Добролюбова на фоне невозможности вытащить отношения с Грюнвальд из порочной динамики ( не найдя её в комнатах, Добролюбов мог воспользоваться услугами её соседки) усугублялась и тем, что он стал инициатором возможного аборта Терезы: «Уступив Добролюбову и пойдя у него на поводу, она решилась на аборт, скорее всего, потому что он потребовал его сделать, – лишь бы не волновать и не беспокоить его, что прочитывается в письме № 2 («Тебе ведь надо более жалеть, потому что ты бы об этом бы ужасно беспо[ко]ился»).
О дальнейших перипетиях отношений Терезы и Колиньки вы можете узнать непосредственно из книги, скажу лишь, что требовать деньги Грюнвальд продолжала и после смерти Николая от туберкулёза в возрасте двадцати пяти лет. Их ей, вплоть до самой своей посадки в казематы, высылал Чернышевский, умудрившийся и оттуда, перед ждущей его отправкой на долгую каторгу переадресовать просьбу Терезы своему двоюродному брату, предупредив: «Всё это очень может быть не больше, как обманом каких-нибудь плутов или плутовок, водящих ее разными пустыми обещаниями и выманивающих у нее деньги».
Получив от Пыпиных пять рублей, Тереза возвращается в эстонский город Дерпт, после чего её след навсегда теряется.
О парижском увлечении Добролюбова – Эмилии Телье, с которой он познакомился осенью 1860-ого года и вёл переписку восемь месяцев, известно меньше, но схема ее мысли была совершенно такой же: «Вчера я ходила в театр и должна там бывать каждый день со следующей недели. У меня к Вам еще маленькая просьба к понедельнику: полагаю, Вы столь добросердечны, что не откажете мне. Я прошу Вас одолжить мне 49 франков для того, чтобы купить платье, которое мне нужно для театра. В понедельник я Вам верну эту сумму.Я прошу Вас передать эту сумму человеку, которого я посылаю к Вам, и отправлю билеты, чтобы показать, как я играю.Целую Вас и жду во второй половине дня. Ваша любовница, которая Вас любит и всегда будет любить (письмо № 67, c. 227)».
Теперь, в самом уже конце, вопросы вызывает поведение не Терезы или Эмилии, а как раз Николая Александровича. Что заставляет блестящего юного критика выкупить Терезу Грюнвальд из публичного дома, вести с ней многомесячные изнуряющие переписки, планировать жениться на ней, а затем и на Эмилии, и в сущности не замечать, что его трясут проститутки, которые совершенно не собираются революционизироваться ни в России, ни во Франции. Неужели это и принято называть клубничкой?
В четвертой главе романа «Дар», посвящённой Чернышевскому Набоков пишет: «Если когда-нибудь, – писал он далее, – молва запятнает ваше имя, так что вы не будете надеяться иметь другого мужа… всегда буду по одному вашему слову готов стать вашим мужем». Положение рыцарское, но основанное на далеко не рыцарских предпосылках, и этот свойственный ему поворот разом переносит нас на знакомый путь его прежних любовных квази-фантазий с их обстоятельной жаждой жертвы и защитного цвета состраданием; что не помешало ему испытать самолюбивую досаду, когда невеста предупредила его, что в него не влюблена. Все же был как-то пестро счастлив. Его жениховство – с легким немецким оттенком, с шиллеровскими песнями, с бухгалтерией ласок: «расстегивал сначала две, после три пуговицы на ее мантилье…» Непременно хотел поставить ее ножку (в тупоносенькой серой ботинке, прошитой цветным шелком) на свою голову: сладострастие питалось символами».
Набокова раздражает неопрятность и утилитарность разночинцев, их постоянное стремление превратить жизнь в последовательность ролей — жертвы, спасителя и мученика вероятно потому, что он видел её обратную сторону: мучителя, истерика, эксплуататора и, как это предполагается в случае Добролюбова, детоубийцы. Сегодня исследователи всё чаще обращают внимание на то, что для русской разночинной интеллигенции середины XIX века частная жизнь становилась продолжением мировоззрения, что наверное, и стало катализатором многих этих драматических уз. По всей видимости, стремление подчинить жизнь разуму, победить её иррациональность, ни во что не вылилось, и чем очевиднее действительность опровергала их идеи, тем настойчивее они искали способы закрыть на это глаза, свидетельством чему может стать единственное письмо Чернышевского, на полном серьёзе написанное Терезе Грюнвальд после смерти Николая Добролюбова: «В ответ она получила от Чернышевского сообщение о смерти ее «Колиньки» и чаемые 500 рублей: Эти деньги – от Николая Александровича, но письма от него нет при них… да и не будет никогда… Когда увидимся с Вами, поцелуемся и поплачем вместе о нашем друге… Вот уже редкий день проходит у меня без слез… Я тоже полезный человек, но лучше бы я умер, чем он… Лучшего своего защитника потерял в нем русский народ».
