Юрий Барыкин. «Когда б не смерть, то никогда бы мне не узнать, что я живу»: Поэт Осип Мандельштам и его Надежда. М: Альтернатива, 2026. 96 с.
Превосходный очерк жизни и творчества Осипа Мандельштама, по словам Л. Кациса, – «немецкого еврея на русской почве», принявшего своё крещение как «крещение в христианский эллинизм», как отречение от «хаоса июдейского», и, можно сказать, как бы обретшего на этой почве «новую душу», составлен видным отечественным историком Юрием Барыкиным. «Виктор Шнирельман, – говорится в послесловии к очерку, – отмечает, что работавший в традициях Серебряного века Мандельштам вслед за Вяч. Ивановым и И. Анненским увлекался эллинизмом и писал об эллинских корнях европейских культур... В частности, он искал там истоки русского православия – ведь, по его мнению, «христианство выросло из эллинизма». Он... возлагал надежды на славяно-германский порядок, способный преодолеть «иудейский хаос». У него можно найти и отсылки к гиперборейской идее»…
Литераторов, пишущих на русском языке, принято подразделять на «русских» и «русскоязычных». Как правило, под «русскоязычными» проразумевают еврейских литераторов, использующих русский язык. Но это не вполне так. Спору нет, большинство «русскоязычных» - публика весьма неприятная. Но вообще-то термин «русскоязычный» не следует ни полностью отождествлять с «пейсателями», ни считать чем-то заведомо предосудительным. К примеру был такой писатель, Чингиз Айтматов, по национальности киргиз, но писавший исключительно по русски. Писатель среднего дарования, но неплохой, он-то как раз «русскоязычный» в позитивном смысле… С другой стороны, изрядное число «совписов» (у коих была «русская» 5-я графа), иначе как «русскоязычными» и не назовёшь.
А вот применительно к Мандельштаму иначе как «русский» поэт и не скажешь. И неважно в данном случае, что фамилия на «-штам» и внешность не вполне «арийская»… Здесь как раз тот случай, когда «раса тела» и «раса духа» не совпадают. Се – то «исключение», что подтверждает «правило». О «русскости» и шире - «эллино-римском европеизме» поэзии О.М. выразительно сказано в воспоминаниях Сергея Маковского, редактировавшего русский иллюстрированный художественно-литературный журнал «Аполлон», который издавался в Санкт-Петербурге (Петрограде) с 1909 по 1917 год, коий стал последним масштабным журналом Серебряного века и сыграл заметную роль в художественной и литературной жизни той эпохи. И в котором впервые были напечатаны стихи О.Э.М. Маковский пишет: «И сочинял он - вслух, словно выпевал словесную удачу. Никогда не встречал я стихотворца, для которого тембр слов, буквенное их качество, имело бы большее значение. Отсюда восторженная любовь Мандельштама к латыни и особенно к древнегреческому. Можно сказать, что античный мiр он почувствовал до какого-то ясновидения через языковую стихию эллинства. Но и к России, к русской сути, к Царской Москве и Императорскому Петербургу, он прикоснулся тоже, возлюбив превыше всего - русскую речь, богатство ея словесных красот, полнозвучие ударных гласных, ритмическое дыхание строки. Покойный К. Ю. Мочульский рассказал, по моей просьбе, читателям "Встречи" (No 2) о том, как он давал когда-то Осипу Эмильевичу уроки древнегреческого: "Он приходил на уроки с чудовищным опозданием, совершенно потрясённый открывавшимися ему тайнами греческой грамматики. Он взмахивал руками, бегал по комнате и декламировал нараспев склонения и спряжения. Чтение Гомера превращалось в сказочное событие; наречия, энклитики, местоимения преследовали его во сне, и он вступал с ними в загадочные личные отношения. Когда узнал, что причастие прошедшего времени от глагола "пайдево" (воспитывать) звучит "пепайдевкос", он задохнулся от восторга и в этот день не мог больше заниматься. На следующий урок пришел с виноватой улыбкой и сказал: "Я ничего не приготовил, но написал стихи". И, не снимая пальто, начал петь... « И глагольных окончаний колокол / Мне вдали указывает путь, / Чтобы в келье скромного филолога / От моих печалей отдохнуть. / Забываю тягости и горести, / И меня преследует вопрос: / Приращенье нужно ли в аористе / И какой залог "пепайдевкос"?»… О чём бы он ни грезил: о прошлом возлюбленной средиземноморской земли, о легендарной Тавриде, о скифском варварстве или о древней Москве с "пятиглавыми соборами" или о современном умирающем Петрополе с Исаакием, стоящим "седою голубятней", или о богослужебной торжественности полудня, - рассказ об этих видениях насыщен восторгом сердца. И больше того: живое, конкретное впечатление переходит в образ какой-то трансцендентной сущности. Мандельштам, лучше, чем кто-нибудь, понял урок великих французских новаторов и связал русский стих с "сюрреалистическими" прозрениями века... Но и по темам, и по религиозному акценту эти стихи остаются русскими, в самой отвлечённости их таится великая любовь поэта и к русским судьбам, и к русской вере: «Вот дароносица, как солнце золотое, / Повисла в воздухе - великолепный миг. / Здесь должен прозвучать лишь греческий язык: / Взял в руки целый мiр, как яблоко простое. / Богослужения торжественный зенит, / Свет в круглой храмине под куполом в июле, / Чтоб полной грудью мы вне времени вздохнули / О луговине той, где время не бежит. / И Евхаристия, как вечный полдень длится - / Все причащаются, играют и поют, / И на виду у всех божественный сосуд / Неисчерпаемым веселием струится». Религиозность этого "полудня" (или "вселенской литургии"?) не только восторженно-христианская, но русская, иконописная религиозность. Удивительно, как сумел проникнуться ею этот выросший в еврейской мелко-мещанской среде, юноша, набравшийся многосторонней образованности в Швейцарии и Гейдельберге! Послушайте, с какой растроганной любовью говорит он о кремлёвских церквах: «В разноголосице девического хора / Все церкви нежные поют на голос свой, / И в дугах каменных Успенского собора / Мне брови чудятся, высокие, дугой. / И с укрепленного архангелами вала / Я город озирал на чудной высоте. / В стенах Акрополя печаль меня снедала / По русском имени и русской красоте. / Не диво ль дивное, что вертоград нам снится, / Где реют голуби в горячей синеве, / Что православные крюки поет черница: / Успенье нежное -- Флоренция в Москве. / И пятиглавые московские соборы / С их итальянскою и русскою душой / Напоминают мне - явление Авроры, / Но с русским именем и в шубке меховой» (Маковский С. К. Портреты современников. Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1955).
«Русская Античность» мощно вещает устами Осипа Мандельштама «во весь Логос»… «Римлянин» барон Ю.Эвола, в издаваемом им журнале La Torre («Башня»), выходившем в 1930-31 гг, задачей которого была трансляция основных идей традиционализма и комментариев итальянских традиционалистов по вопросам актуальной общественно-политической повестки, в одной из своих работ (подписанной псевдонимом), проводит мысль, вполне приложимую к гиперборейскому эллинисту Мандельштаму, с его «итальянскою и русскою душой»: ««Поэтическое состояние» – это способ бытия. Поэтом являешься, как являешься звездой, растением, человеком. Не стоит скрывать звезду, – но не стоит и искусственно удлинять её лучи; не стоит запирать растение в шкаф, – но не стоит и пытаться форсировать его развитие; нужно позволить человеку быть человеком, а поэту – поэтом. Собственно «поэтическому состоянию» свойственно безучастное приятие, «убеждённость» гостя перед лицом жизни. Не совершенен ни поэт-скромняга, ни поэт-кокотка. Человек среди людей, каждому – своя неповторимая интонация, без лишней скромности и без кокетства, в сердечности и в достоинстве» (Эс, «Секреты мастерства» // «Башня»).
Ну, и наконец, книга Ю.Б. это не только история поэта Мандельштама, его мытарств и мученичества, но это – ещё и «история любви». Любовь Осипа Мандельштама звали Надежда. Отсюда и двузначность заглавия книги, ибо «Надежда» это не только имя Надежды Яковлевны Мандельштам, жены, а затем вдовы Поэта, пережившей его почти на полвека и оставившей незаурядные «Воспоминания», о любимом, «о времени и о себе», вошедшие в «сокровищницу» отечественной мемуаристики (Иосиф Бродский заметил как-то, что книги Надежды Мандельштам «могут быть приравнены к Судному дню на земле для её века и для литературы её века»). Но «Надежда» это и имя одной из кардинальных «теологальных добродетелей» (Вера, Надежда, Любовь). Кто «из них больше» (1Кор. 13, 13), вопрос не столь уж легкоразрешимый. Для жизни «будущаго века», когда Вера сменится Видением, а Надежда – Обладанием, слова св. Ап. Павла справедливы (Надежда Мандельштам жила надеждою на то, что после смерти она обязательно встретится с мужем; она часто так и говорила: «Вот, когда мы встретимся с Оськой»…). А вот для жизни «века сего», современник Мандельштама, французский христианский поэт Шарль Пеги (павший «смертию храбрых» в первые дни войны 14-го года), полагал, что для его «века» Надежда станет самой главной и самой трудной из добродетелей. Пеги ставил её выше веры и любви и писал, вкладывая свои мысли в Божии уста: «Вера меня не удивляет, — говорит Бог, — она не удивительна. Я так величествен в своём творении. А вот надежда меня удивляет, в себя не могу прийти. Такая маленькая, неприглядная эта девочка — надежда. Безсмертная. Она, малютка, за собой всё и тянет… Вера видит только то, что есть. А она видит то, что будет. Любовь любит то, что есть. А она любит то, что будет…». Безсмертная Надежда поэта О.Мандельштама и «вдовы Серебряного века» Н.Мандельштам – третий, прикровенный «главный герой» сей замечательной книжки…
