Вот уже который сентябрь глобальное медиапространство в первой декаде месяца заполняется воплями на английском с американским акцентом. Обычно причина понятна: каждая следующая годовщина 11 сентября обозначает всё растущий разрыв между теми, кто привык с серьёзным лицом воспринимать официозную скорбь и общепринятую версию о "теракте", теми, кто в попытках спасти свою психику пропустил эти скорбь и версию сквозь сито иронии, недоверчивыми конспирологами и внимательными наблюдателями, а также вчерашними маргиналами, чьё мнение становится всё громче год от года, — эти говорят, что теракт был оправдан и что так этим американцам и надо. Но сейчас сентябрь совершенно особенный.
10 сентября — годовщина убийства Чарли Кирка. Строго говоря, конечно, он Кёрк, но англоязычное звучание фамилии этого проповедника в том числе и протестантских идей перекликается со словом church ("чёрч", церковь по англ. — Ред.), так что нам уместнее называть его в соответствии с прямым написанием, напоминающим слово "кирха". Как вы помните, он выступал в кампусе Университета долины Юта, был убит выстрелом в шею в ходе дискуссии со зрителями, убийцей якобы оказался какой-то полубезумный левак, живший с транссексуалом. Год назад у нас описывались перспективы политического раскола, который должно было вызвать в поляризованном и напряжённом обществе это убийство. Но то, что произошло за этот год, напоминает либо жесточайшую насмешку судьбы, либо же — что скорее всего — спланированную и блестяще проведённую медиакампанию, выполненную с идеальным учётом вкусов местной публики и знанием специфики культуры эпохи соцсетей.
Сразу скажу, что подробного рассмотрения личности покойного и теорий о его убийстве здесь не будет. Чарли был активистом из молодёжного движения республиканцев, причём предполагалось, что лет после 35, обзаведясь связями, репутацией, идейным наполнением и миллионами избирателей, он должен был бы ворваться в большую политику. Близкая работа с британскими коллегами по правому движению вызвала в начале прошлого лета у Кирка, до того бывшего убеждённым сионистом, критику Израиля. Подруга Кирка Кэндис Оуэнс — жена одного из упомянутых британских коллег, популярная публицистка и гостья России в этом году — усмотрела в этой критике причину его убийства, но ни критика Израиля, ни сами версии убийства уже значения не имеют.
После себя всякий человек оставляет наследие, и Чарли Кирка, увы, запомнят не по его дебатам, не по его граничащей с евангелистской проповедью манере выступлений, не по его агитационным текстам и не по созданным им организациям. Посмертная судьба этого 31-летнего консерватора оказалась куда хуже, чем всё, что могла приготовить ему жизнь.
Кирка омемили: из его специфической внешности сделали объект насмешек, его лицо принялись фотошопить, используя самые разные контексты, приклеивать к знаменитостям, вставлять на задний план известных картин и фотографий — наступившее в методах производства контента господство нейросетей очень этому помогло. Постер сериала "АйКарли" переделали в "АйЧарли", изобрели футбольное соперничество между Киркштиану Роналду и Чарлионелем Месси, нагенерировали тысячи роликов, где Чарли вместе с друзьями Джеффри и Биньямином тусуются на острове или спасают мир. Лицо Кирка размножили так повсеместно, что даже ИИ оказался им отравлен: питаясь фотографиями для насыщения своих генеративных мощностей, он перебрал с одним конкретным лицом и принялся вклеивать его в генерации, в которые даже не закладывался комический смысл.
Мем — штука странная. С одной стороны, известно, что подлинное вдохновение подделать невозможно, а творческий угар, охватывающий толпу, является чуть ли не подобием магической практики, которую нельзя навязать извне. Примерами этого могут служить многочисленные "форсы" — попытки вбросить в медиапространство контролируемые сюжеты и согласованные формулировки как ингредиенты для мема: почти всегда это оборачивается в лучшем случае тихим затуханием вброса, в худшем же это приводит к полному переиначиванию исходного смысла. С другой стороны, время господства алгоритмов и сложных связок цифровых и социальных технологий позволяет наверняка утверждать, что если мем-вдохновение и невозможно, как и прежде, подделать, то уж точно возможно отследить его на ранних этапах и расширить на большие аудитории. Ясно, что мемификация Чарли произошла из слияния этого злого умысла и массового вдохновения.
Но почему именно Кирк? Да, он был, пожалуй, самой известной жертвой политического убийства в Америке со времён Роберта Кеннеди и Мартина Лютера Кинга, погибших в 1968 году, но его взгляды были довольно умеренными, никаким крайне правым или нацистом, как его величали крайне левые, он не был, а являлся скорее реликтом наивных времён, когда считалось, что полная достоинства и разума американская нация ещё не безвозвратно расколота и сможет решить все свои проблемы с помощью диалога и публичной дискуссии. Над могилой такого мейнстрим обязан был прочитать речь о важности национального единения и недопустимости политического насилия (так, кстати, сделал Барак Обама незадолго до церемонии прощания), а не плясать в бешеном экстазе, разбрасывая вокруг мемы с лицом убитого. В отрыве от того, что этот мейнстрим формируют подонки, которым в радость от души (или что там у них) посмеяться над застреленным молодым отцом, возникает вопрос: почему же наследие Чарли оказалось именно таким?
Дело в том, что выстрелы в Юте имели грандиозный разрушительный потенциал. Первые недели после убийства повсюду раздавались взрывы улюлюканья и насмешек над убитым — не в виде как бы не относящихся к его личности картинок с его лицом в неожиданных местах, а именно учитывавших его деятельность и всячески подчёркивавших заслуженность такой судьбы у этого "радикала и нациста". Взрывы сопровождались ответной реакцией с другой стороны. Именно тот факт, что Чарли — такой безобидный и умеренный — оказался в перекрестье прицела, показал, что "зелёной зоны" в нарастающем гражданском противостоянии больше нет: придут за каждым, всякого объявят нацистом, любой заслужит свою пулю.
Увы, американская нация, основанная провинциальными сектантами и пуританскими фермерами, не отличается утончённостью вкусов и изяществом манер, потому реакция на убийство Кирка была выражена самым нелепым и глупым образом из всех возможных. Консерваторы принялись клепать нейросетевые ролики, где Кирка в раю встречает Христос, — с посылом, что Кирк не первый, кто был убит за правду. В стихийно возникшей кампании сторонники покойного записывали ролики со словами "Я — Чарли Кирк". Обещались и волна ответного насилия, и возникновение на обрубленной шее сотни новых голов, и импульс консервативной популярности — но делалось это так топорно, что вызывало у незаинтересованной публики лишь насмешки. Пиком всего этого стал релиз разошедшейся по всем консервативным кругам песни "Мы — Чарли Кирк" — склёпанной за пару минут в нейросети и звучащей просто-напросто нелепо, но несмотря на это обретшей дикую популярность у жаждавшей мести среды.
Само собой, в ответ началась кампания по стравливанию пара у сторонников Кирка: нет эффективнее способа низвести в ноль перспективы какого-либо действия, чем высмеять эти перспективы. Поэтому коллективное творчество, ведомое отлично спланированной медиакампанией по дискредитации покойного, мастерски справилось с этой задачей. Тихий левый террор продолжился (в виде "ничем не мотивированных" и почти не освещаемых прессой нападений на религиозные учреждения и связанные с церквями школы, а также ставших рутиной убийств на расовой почве), вечно бряцающие оружием консервативные слои опять доказали свою неспособность это оружие применять, а Чарли Кирк запомнился всем как мем.
Если присмотреться, то у годовщин 10 и 11 сентября есть много общего. Точно та же маска иронии, за которой скрывается нежелание признавать боль и унижение, та же лавина шуток, мемов и нейросетевых роликов, направленная в нужную сторону — в сторону высмеивания следствия и игнорирования причин. Четверть века, прошедшие со дня casus belli для вторжения в Азию, воспитали целое поколение трусов, избегающих искренности, покрывающих происходящие вокруг беды и увядание расцвета Запада, породившего их, свинцовыми белилами сарказма. Превращение самого громкого политического убийства на Западе за последние полвека в повод для шуток и нагнетания нелепого пафоса — манифест поколения ироничных болванов и преддверие ждущих их страшных бед, для которых никакой иронии уже не хватит.
