Совсем скоро завершится второй сезон национальной премии «Слово», в списке финалистов номинации «Проза. Мастер» «Совиная тропа» Павла Крусанова и «Линия соприкосновения» Евгения Журавли. В шорт-листе «Главкниги» эти два текста встретились вновь. Я бы и так прочитал, но в контексте повышенного внимания стратегов – ускорился.
Сейчас я не обещаю скрупулезность рецензента или научно обоснованные суждения литературоведа. Меня интересует один вопрос: есть в этих книгах мудрость или нет её? А если присутствует, то какова она – мудрость «правого фланга»? Ведь Крусанов и Журавли в расширяющейся войне сражаются на русской стороне.
Автора «Линии соприкосновения» никогда в текстах не встречал, да и шансов не было. С Крусановым по-другому. С большим интересом – «Укус ангела». Без энтузиазма – «Американскую дырку», «Бом-бом», «Ворона белого», «Яснослышащего». Вот тут мне как раз не хватало силы речей, превышающей спецэффекты сюжетных действий. Проходили дни, сохранялись в памяти скелеты основного события – и всё.
… Но я не дописал вступление. Марк Аврелий значительнее Гомера. Фабулы проигрывают размышлениям. Динамичные события уступают место речам о жизни и смерти.
Мысль спорная, работает не всегда. Да и в «Илиаде» разве мало мудрости? Но я – не о всегда, только – о сейчас.
В новейшей художественной прозе сценарий считывается легко. Мысль и сильная речь привлекают внимание скромнее. Читатель поддается искушению пролистывать текст, не надеясь на встречу со словом единственным, чуждым серийности. Найди в наших сегодняшних романах следы Паскаля или Розанова, Монтеня, Сенеки или Пришвина! Нет их! Умный писатель, свободный от суетливых издательских стратегий – субъект редкий, почти отсутствующий.
Вроде бы это не о прозе СВО. Там мы ждем правды, она приходит в фактах, в каскадах действительных высказываний – в ценном натурализме. Читая прозу Дмитрия Филиппова, Анны Долгаревой, Дмитрия Артиса, Евгения Николаева, Алексея Шорохова, мы неизбежно встречаем «дневники добровольцев»: быт воинов, обстрелы, двухсотые и трехсотые, реплики местных жителей, беспафосное братство солдат и отношение к врагу, воспоминания о гражданской жизни, мотивы участия в войне, разрушенные селения, беженцы и отказавшиеся от эвакуации – необходимая информация для своих, простая платформа художественности. Простая и очень важная.
Всё это есть и в сборнике рассказов «Линия соприкосновения». На первый взгляд, это неторопливый дневник волонтера или военкора, реже – солдата. Я бы не стал отделять книгу Журавли от названных выше. Хотя в «Бранной славе» Шорохова или «Собирателях тишины» Филиппова больше сюжетности, специальной эпичности, а в прозе Артиса («Дневник добровольца») или Долгаревой («Я здесь не женщина, я фотоаппарат») все-таки меньше.
Но мне захотелось посмотреть на «Линию соприкосновения» иначе, и для этого есть основания. Здесь больше стремлений перейти от внешних, полных трагизма событий к мировоззрению этой войны, к ее внутреннему слову…
В «Совиной тропе» каркас происходящего обозначен жестко, не вылетит. Два друга-историка – рассказчик Александр-Парис и Емеля Красоткин – по инициативе второго, в порыве благой искусственности создают орден «тайного добра» и «скрытого блага». Перед нами разворачивается план двойственного демиургического христианства, когда герой начинает работать для спасения ближнего. Ближний не подозревает, что его жизнь кто-то направляет на путь истинный.
Чтобы избавить от ожирения и диабета Катю, одноклассницу Емели, Саше предстоит влюбить толстую девушку в себя. Рассказчик достиг цели: Катя Кузовкова и влюбилась, и похудела, и была брошена в согласии с правилами духовного проекта. Спустя годы обнаружилось страшное – кинутая мнимым возлюбленным Катя впала в зверскую депрессию: чуть не убила себя, из мести вышла замуж за отца Александра и разрушила счастье его родителей, после этого стала женой олигарха Гладышева. Но завершится всё хорошо. Катя и Александр-Парис полюбят друг друга по-настоящему, преодолеют искушение Гладышевым, отец героя умрет в больнице, а мама не узнает в невесте сына свою обидчицу. У них родится двое детей. Рыцарский орден выявит свою сектантскую относительность, но и обеспечит вполне добрый финал.
Не могу скрыть, что мелодраматический, сериальный стержень в «Совиной тропе» выпирает очевидно, словно просит какие-то закадровые силы об экранизации. Разумеется, об этом просят многие новейшие книги.
Пройдемся в поисках мудрости по фабульно-речевому миру «Совиной тропы».
Александр (Парис, как называет его Емеля) идет «путем Колобка», когда ценишь себя, когда «смертельно хочется жить», а эгоизм и житейская горизонталь представляются единственным способом качественного существования. Исцеление приходит от однокурсника Емели Красоткина, поставившего шаткого, самовлюбленного Париса на основательную «совиную тропу»: «Христианство – стремление сохранить детскость. У совы бесшумный полет. У совы нет никакой тропы». Следует помогать другим так, чтобы они об этом совсем не догадывались.
С одной стороны, друзья «двигают теорию тайного добра». С другой, «очень ей нравилось, когда ее тело трогали» (это не только о героине Ани из княжеского рода»). Эротические приключения появляются в романе часто и спорят за первенство с интеллектуальными разговорами и спорами. Думаю, Крусанов стремится, чтобы мы двигались по «Совиной тропе» «путем сократического диалога». Но не забывает насыщать читателей самой разнообразной информацией из мира гастрономии и богемных посиделок. Противоречие это или форма гармонии? Зависимость от салонной аристократии или поклон древним симпозиумам, совмещавшим ум с разного рода наслаждениями?
Петербург – форма тоски по карманной Европе. Художник и политичекий вождь похожи, у обоих страшное стремление к идеалу и, как следствие, «кровавая борозда преступлений». Мировые войны приходят на смену чуме, словно сохраняя баланс между живыми и мертвыми. Говорит художник Василёк, говорит писатель Разломов, говорит художник Огарков. Им всем два русских мальчика хотят незаметно помочь.
Должна быть цель. Она есть, прежде всего, у Емели и Александра. Мотивы Пигмалиона, Елены Троянской, мстящей Медеи усиливают эстетизм романа. Часто об этом говорится прямым текстом. Например, Емеля не может оценивать жизнь вне контекста красоты или ее отсутствия. Воспоминание о Консантине Леонтьеве здесь к месту. Что погубило Советский Союз? Тоска по красивым вещам. Спасается только красивое. А как могли спастись серые пятиэтажки-хрущевки? Их разрушили, разрушили и страну. «Красота примиряет нас с действительностью», но советским людям не обеспечили такую форму смирения.
Некрасивое должно быть брошено, как подруга Таня, которая пыталась усилить свежесть тела полирующими улитками ахатинами. Случайно нажав на видео с такой процедурой, Парис больше не мог оставаться с девушкой – облизанной во всех местах моллюсками.
Протагонисты сменяют друг друга на разных вечеринках, презентациях и выставках. Писатель Гай Разломов двинет мысль о том, что наша беда – в свободомыслии, в сомнении, и это лишь приближает самоубийство – индивида и самой страны. Именно в так называемых развитых странах цветет суицид – от отсутствия центра и тоталитарной мысли. Постепенно (и не только в разломовских речах) крепнет идея государства и истории как главной красоты.
С Разломовым хочется спорить. Вот он – интеллектуал и барин в каждом движении – объявляет, что Гильгамеша после смерти «погнал страх смерти». Нет, конечно! Гильгамеш отправился по направлению к Утнапишти – не страхом гонимый, а движимый братской любовью, несогласием с мироустройством, в котором боги, наподобие Иштар, творят уничтожение, а не благо. Впрочем, это ведь не Крусанов произносит, а его двойственный персонаж. Что я так волнуюсь…
В мелодраматическом треугольнике (Александр – Катя – Гладышев) тоже важны оппозиции: «Гладышев был глуп в метафизическом смысле» - «Она была обворожительно красива». Гладышев – дешевая искусственность бизнес-брака, когда всё продумано, а если найдется что еще – проектно разыграно. Против искусственности Гладышева выступает добрая искусственность «нового рыцарства» в исполнении Емели и Париса. Катя в этом параде заранее построенных шагов занимает не последнее место. «Какая-то мыльная опера», - мелькает у рассказчика. Не без этого!
Катя сильна и рациональна. Но почему наши прозаики так любят доминирование женщины над мужчиной-гуманитарием? Так, лишь с незначительными расхождениями, у Варламова в «Одсуне» и Дмитриева в «Ветре Трои». У Крусанова весьма похожая история, при всем «рыцарстве» Александра-Париса. Как-то быстро замял он и погубленного Катей отца, и униженную мать, и сожительство избранницы с очень влиятельным поклонником денег…
… Судя по всему, Евгений Журавли, бизнесмен не самого большого размаха, стал посещать Донбасс в 2016-м году, а к более активному присутствию пришел летом 2022-го.
Выше я сказал о стремлении Журавли перейти от событий к мировоззрению и внутреннему слову. Буду цитировать, постараюсь почти не комментировать. Может, услышим.
Как оказываются на фронте или совсем близко от него? Вот о причастности к войне в 2016-м: «И как никто другой, он понимает, что моя жена чувствует, но не может сказать сама себе: часто мы запрещаем себе переживать, отказываем в сочувствии, потому что знаем – пустив в себя сострадание, уже не сможем остаться в стороне» («Пролог. Камень у развилки»). А вот – летом 2022-го: «В этой мрачной неопределенности, тотально поглощающей все мысли, лучшее, что оставалось сделать, - оказаться внутри событий» (рассказ «Интоксикация»). «Именно понимание, что очередной поворот истории будет щедро оплачен их жизнями, заставило бросить всё и устремиться в эпицентр событий. Пусть действия собственной страны вызывает отчаяние, решения сторонних правительств – разочарование или гнев, пусть толкаются и рушат мир разноязычные армии, мне захотелось принять неизбежность с теми, кто поступал достойно. Просто быть с этими людьми рядом», - читаем в рассказе «Человек номер тысяча какой-то».
«Марк Аврелий со своим стоицизмом сейчас сражается на русской стороне!», - хочется добавить мне. Но можно обойтись и без пафоса…
Евгений Журавли знает, что в этом эпосе накачивание двух полюсов энергией плюса и минуса лишь один из путей к победе. Второй – и здесь роль литературы огромна – движение к трудной, порою преодолевающей полюса правде. В рассказе «Кукушки» - протагонист седой плечистый старик: «Не старый еще, наверное, чуть за шестьдесят, с уверенной осанкой и крепкими плечами, он был похож на воплощение какого-то северного божества…»
«Старик кивнул, подытожил стоическим «делай, что должен, будь как будет», пожал плечами, когда я упомянул Марка Аврелия, отвернулся, перекладывая что-то в памяти». И сказал: «Остаться в стороне от этой усобицы не менее верно. Русские снова решили убивать себя. В этом мало хорошего смысла. (…) Только две смерти хороши. В кругу внуков или на войне. (…) Мы все расплачиваемся за один грех всегда, - начал старик. – Делаем вид, что не видим правды. Заставляем себя её видеть. Потом охаем, причитаем… (…) А отсутствие смелости признать правду – самый страшный грех перед собственной жизнью. Потом сокрушаемся, почему жизнь сложилась так».
После этой встречи рассказчик, не сомневаясь в правде Русской войны, может – о враге так: «…Что-то захотелось сказать тому берегу, крикнуть, но просто тихо шепнул пару слов. И вдруг объяло такое громадное чувство общности и единства с теми, кто на том берегу, с этой великой рекой и землей, лежащей по оба берега, с титанической историей этой земли и моего большого народа».
«Однажды в Вегасе» - речь солдата Бурого. Теперь он лежит с перебитым позвоночником, вспоминает, как сам навел орудие – для уничтожение собственного жилья: «Теперь меня ничего не держит. Теперь свободен. Я не уменьшился из-за потери дома, а, наоборот, стал больше. Ничего не осталось за пределами меня, ничего не болит. Стал цельный».
Бурый уверен, что надо продираться и продираться: «При любых обстоятельствах, невзирая на последствия. И тогда однажды случится чудо. Всё, что препятствовало тебе, исчезнет, растворится. Рухнут стены и откроются все пути. (…) Жизнь одна, а вариантов много. И всё очень сложно. Так вот я тебе скажу, что все варианты – тоже неопределенность. Ты просто тратишь жизнь на сомнения. Если я иду слепо и по неверному пути, что-нибудь да получится. А если ты пробуешь то одно, то другое – у тебя в конце ничего. (…) Видал, сколько людей приезжает сюда, чтоб умереть? Просто нормально умереть. А почему? Потому что не хотят незавершенной жизни или чужой жизни. Хотят стать собственником судьбы».
И еще немного «Марка Аврелия» в исполнении Евгения Журавли: «В мире в это время ощущался какой-то тектонический сдвиг. Целые государства устремились к своему концу, необратимыми шагами подрывая свое будущее, разноязыкие ленты новостей призывали к мщению, возбужденные энтузиасты выкрикивали из всевозможных рупоров свои маленькие правды. Простые обыватели, следуя фатальной привычке, делали вид, что их все это не касается, но чувствовалось – коснется всех. Мрачная неотвратимость уже сгущалась где-то в незримой глубине. (…) Точно ли наступит завтра? Слово «никогда» обретает свой настоящий громадный смысл. В уме пульсирует затертое выражение «танец со смертью». Танцуешь то тут, то там по территории… (…) Пока придерживаешься абсурдных правил странного танца – живешь. Но это не точно. Проходит время, и острое рвение выжить сменяется тотальной апатией, спокойным безразличием к жизни. Всё выглядит издалека, любое будущее воспринимается как неотвратимость. Идеальное состояние для солдата. Однако непродолжительный отдых или нахлынувшие воспоминания вновь возвращают страх. Внутренне я решил, что готов умереть» («Виктор Завадский»).
«У нас есть план или опять по-русски?» - осведомляется Лена. Она опытный волонтер, уже вторя командировка, её действия более всех кажутся системными. Задача у нас простая. Всех, кто болен, лечить, кто голоден – кормить, замерзающих – греть, погибающих – спасать» («Дата – Тире – Дата»)
«Должно быть хоть что-то за жизнь, что довел до ума. Где всё как надо. Хоть что-нибудь. (…) Чё я ей скажу? Она сама знает. Просто возраст пришел. Либо на стакан садиться, либо бежать. Потому что надо смысл. (…) Жизнь я люблю. Ты не переживай. Хочу жить. Готов грызть сухую перловку, да хоть кору дерево или броню танка. Потому что это жизнь. Может, и вернуться получится». У Витька из «Жара», автора этих слов, не получилось.
«… А я вот верю, - говорит Ольга. – Иначе с ума можно сойти. От этой тотальной несправедливости, страданий невинных. А подлецов сколько вокруг, мама дорогая… (…) Такое ощущение, что здесь два мира столкнулись, - продолжает она. – Кто-то всё свое отдает, жертвует, как наши ребята, или те горожане, что ноги сбивают, бегают, помогают всем, как могут, бездомных собак даже собирают, а помнишь, женщина одна всех брошенных лежачих стариков собрала, почти всех выходила, пока мы не появились… Смотришь вокруг себя – идеальные люди, лучшее общество, уже и не верила, что такие люди на Земле есть. (…) Война идет между двумя мирами. Враг не всегда напротив. Я чувствую, как он окопался в моих родных городах, пророс в этих разбомбленных селениях, рьяно и явно борется за лучшие кресла всех кабинетов…» («У дома, где живет плотник»)
«Не отпускает навязчивая мысль: «что-то с этим всем надо делать». Не с конкретной ситуацией и даже войной, а вообще со всеми нами, обществом, человечеством. Опускаются руки. Но что-то надо с этим всем делать. Что-то надо с этим делать» («Сотая неделя февраля»). «… Есть вещи дороже жизни. Бывает, судьба кому-то поворачивает так, что жить дальше невыносимо, но надо. Ради парней, семьи или ради дела. Но иногда наоборот, сохранив жизнь, потеряешь большое и важное… (…) Умереть легко. Жить трудно, - сердится Рюша. – Сначала сделай, потом можешь умирать» («Трель жаворонка»). «Я уже не раз думал об этом – боюсь чувствовать. Боюсь любить и быть любимым, ощущать себя живым. Потому что снова буду хотеть жить, бояться смерти. Стану хрупким, уязвимым. Что вообще говорю такое… Кажется, охмелел» («Синдром рассеяния»).
«…Избави нас, Архангеле Михаиле, от всяких прелестей дьявольских. Егда слышишь нас, грешных рабов твоих мирмидонцев, молящихся тебе… (…) Умирать не страшно. Просто жить хорошо. Страшно подвести своих». («Песни Мирмидона»). «… На обломке последней уцелевшей стены размашисто написано: «Любви нет». Вроде сначала я не придал значения, мельком как-то, а потом царапнуло глубоко. Из головы теперь не вылазит» («Пропажа»). «…Ибо любовь есть необходимость» («Разговор у вершины холма»).
Вы упрекнете меня в избыточности цитат и практически полном отсутствии аналитики. Приму упрек. Но сейчас мне, всегда несущему груз рационализации литературных слов, захотелось – так.
… Незадолго до конца романа Крусанова я заскучал: слишком много модернизма, как-то мало народности или хотя бы внесалонной субъективности! Но в бой за Русскую идею идут из разных мест. Модерн – не исключение.
Кто-то скажет, что финал, в котором рассказчик Александр оказывается солдатом СВО («Я поехал ковать будущее. Я буду здесь до Победы») – ещё одна искусственность. Но не я! «В нашу жизнь ворвалась история», «метла выметает мелких человечков», вернувшейся историей занялись «господа совсем иных возможностей». Они, эти божественные «господа», надоумили Емелю Красоткина и Александра-Париса стать «имперскими солдатами» - сначала на совиной тропе тайного блага, потом на военных полях очень серьезной спецоперации.
Согласимся, что в этом имперском эстеизме и нравственном приобщении к истории – движение к мудрости Павла Крусанова. Как подобное движение Евгения Журавли – в народном стоицизме, который признать своим всё-таки проще. Питерские «имперские романтики» смотрятся более экзотично. Однако они есть. Как есть и «петербургский текст», о котором подробно пишет Крусанов. Ссылаясь, разумеется, на Виктора Топорова.
Когда думаю о «Линии соприкосновения», не ощущаю необходимости в реконструкции сюжета. Хватает речей. Когда размышляю о «Совиной тропе», оказываюсь под давлением камерных слов. Спасает история – рассказаная в романе. Да и большая история, чуть стиснутая модерном, тоже хочет спасти.
