В издательстве «Алетейя» выходит новая книга литературного критика, философа Михаила Бойко «К онтологии русской боли». Первая часть книги посвящена философским проблемам познания боли. Автор доказывает, что боль есть фундаментальный экзистенциал: именно боль образует самые бесспорные границы человеческой реальности, и всё наполнение человеческой психики – это либо боль, либо модификации боли. Эту систему воззрений автор называет «алгософией». Постулируется существование влечения к боли, которое олицетворяет концептуально-метафизический персонаж – Алгос. Подобно Вергилию, автор проводит читателя по всем кругам Царства Алгоса, привлекая обильный материал из истории философии, психологии, психоанализа, антропологии, культурологии и литературоведения.
Вторая часть книги посвящена анализу самого мрачного, таинственного и завораживающего понятия мировой философии – небытия... Книга адресована всем, кто хоть раз задумывался о смысле человеческой боли и о причинах неистребимого желания прикоснуться к загадкам небытия.
***
Глава 10. Алгодицея и алгосфера
10.1. С древнейших времён человечество волновал вопрос о причинах существования в мире зла. Сами феномены зла можно классифицировать по четырём модальностям:
a) аксиологическое зло, или физическое зло (боль, страдание);
b) деонтическое зло, или моральное зло (грех);
c) эпистемическое зло (ложь, заблуждение);
d) алетическое зло (рок, фатум).
10.2. В христианской традиции, признающей только одного Творца мироздания, особую актуальность приобрёл вопрос богоправдания. Существование в мире зла, на первый взгляд, противоречит либо всемогуществу, либо благости Творца, который либо не смог, либо не захотел сотворить мир более совершенным. В таком совершенном мире зло не просто бы отсутствовало изначально, оно было бы принципиально невозможно. Разработка этого вопроса породила множество богооправданий, объявляющих существование зла следствием свободы воли некоторых из сотворённых сущностей, а именно человека и бесплотных существ. Самая грандиозная из попыток такого рода – «Теодицея» Лейбница.
10.3. Очевидно, что проблема существования в мире физического зла (боли, страдания) может быть рассмотрена изолированно, и для обозначения такой подзадачи мы предлагаем аналогичный грекоязычный термин – алгодицея. Пожалуй, самый известный трактат в этом поджанре принадлежит не профессиональному теологу, а популярному писателю Клайву Стейплзу Льюису.
10.4. Алгософия открывает новый подход к болеоправданию. К алгодицее, очевидно, имеют непосредственное отношение четыре основополагающих интуиции алгософии:
1) боль есть единственный фундаментальный экзистенциал;
2) всё, что мы в действительности хотим, – это боль и её дериваты;
3) без опыта боли мы были бы лишены сознания и не могли бы даже поставить вопрос о смысле и ценности мироздания;
4) мы сами наделяем боль положительной или отрицательной ценностью.
На основе этих интуиций легко построить алгодицею, суть которой в том, что физическое зло (боль, страдание), вообще говоря, не является злом – злом оно становится после того, как мы сами наделяем его отрицательной ценностью. Единственный недостаток такого объяснения в том, что оно распространяется только на разумных существ, способных к ценностным суждениям. Остаётся проблема боли животных, приобретающая чудовищный масштаб, если принять во внимание миллионы лет, на протяжении которых живые существа истязали, убивали и пожирали друг друга.
10.5. В теологическом контексте проблема страданий животных стоит не так остро, как проблема страданий человека. Поскольку животные лишены души, полагается, что смерть страдающего животного всякий раз «отменяет» проблему его страданий. Антропоцентризм такого объяснения лично у нас вызывает категорическое неприятие. Более того, в рамках алгософии логичнее предположить, что однажды испытанную боль, т.е. алгофакт, уже никогда ничто не способно «отменить», «снять» или «упразднить».
Ещё менее удовлетворительным нам представляется другое решение, к которому склоняется Льюис, будто бы животные, не обладая самосознанием, не способны испытывать боль в строгом смысле этого слова: «<…> у таких существ нет связного опыта боли. Их нервная система различает по отдельности все буквы – Б, О, Л, Ь, но читать они не умеют и никогда не сложат их в слово БОЛЬ». В рамках алгософии нет причин сомневаться, что боль животных является столь же подлинной, аутентичной, как наша собственная.
10.6. Весь наш индивидуальный опыт боли противоречит мысли, что однажды испытанная боль может бесследно исчезнуть, раствориться. Невозможно вообразить ничего более бессмысленного. Напротив, по нашему убеждению, боль даже самого примитивного доисторического существа, страдавшего, быть может, миллионы лет назад, сохраняется доныне. Иначе говоря, боль сохраняется даже после смерти того, кто её испытывал. Если так, встаёт вопрос: где сохраняется, суммируется эта боль?
10.7. Мы предложим своё решение этой проблемы, не настаивая на том, что оно единственно возможное в рамках алгософии. Если однажды испытанная боль остаётся в мире, никуда не исчезая, то должно было накопиться огромное количество этой боли, поистине чудовищная сумма.
Правда, наш разум противится идее суммирования боли. В частности, Льюис пишет: «Представим себе, что у меня болит зуб, и определим сумму этой боли через “х”. Так же болит зуб и у вас. Если вы хотите, можете сказать, что сумма боли будет “2x”, но помните, что никто и никогда такой боли не испытывает. Страдания не слагаются». Конечно, никакие два существа не могут испытывать идентичную боль, если одно испытывает боль x, то другое может испытывать только некоторую боль y, но при этом Льюис прав, что нет и не может быть живого существа испытывающего при этом боль x+y.
Из приведённого рассуждения следует, однако, только то, что боль не может суммироваться ни в каком живом существе, что не исключает её накопления в какой-то неодушевлённой среде. Назовём это потенциальное хранилище боли алгосферой. Мы мыслим её, как ещё одну невидимую оболочку земли по аналогии с ноосферой.
10.8. Интернет сделал идею ноосферы интуитивно более понятной. Мы легко представляем себе огромный информационный океан, в котором наподобие планктона носятся идеи – или, скорее, зародыши идей, «сперматические логосы», по выражению стоиков. Это огромный банк идей, депозитарий смыслов, текстов, сообщений. Привлекательность этой концепции заключается, по-видимому, в том, что с помощью допущения ноосферы легко объясняются такие осязаемые факты, как конгениальность, одновременность открытий, акаузальные связи, названные Карлом Густавом Юнгом синхронией.
10.9. Что человеку ближе, чем его мысли, идеи, высказывания? Очевидно, ощущения, особенно самые сильные, настойчивые, тиранические. Царица в мире ощущений – это боль, существующая по ту сторону любых рациональных целей, средств и оправданий. Боль есть нечто заведомо более фундаментальное, чем разум, рефлексия, логос. Восприятие боли формируется в эволюционно более древних, а анатомически более глубоких слоях мозга, чем лобные доли – эти пеленгаторы рациональных смыслов. Поэтому алгосфера представляет собой оболочку, гораздо более древнюю и важную, чем ноосфера.
10.10. Мы мыслим алгосферу как некий депозитарий боли, океан всех частных страданий, в котором хранятся отпечатки боли, испытанной всеми живыми существами с сотворения мира, не исключая той «скользкой твари», которая
<…> некогда в разросшихся хвощах
Ревела от сознания бессилья.
Шестое чувство (так называется процитированное стихотворение Николая Гумилёва) – это, конечно, чувство боли, которую, как мы видели, так именуют даже в научной литературе [→ п. 4.1].
10.11. К алгодицее и алгосфере имеет отношение ещё один крайне обнадёживающий факт. Идеи, сообщения и тексты, как известно, допускают бесконечное повторение, воспроизведение, репродуцирование. Копии снова копируются и неотличимы от оригиналов. Так вот, по большому счёту засорение, метеопомехи, информационный шум – это проблема ноосферы.
В алгосфере ничего подобного не наблюдается. Боль всегда аутентична. Репродуцированная боль – это уже другая боль. В алгосфере никакая копия не идентична оригиналу.
10.12. Интересно, что в кинотрилогии «Матрица» изображён цифровой виртуальный мир, в котором пребывают сознания большинства людей, в то время как их тела неподвижно лежат в капсулах. В Матрице еда, предметы, работа, секс – иллюзорны. Мир Матрицы практически не пересекается с миром Зиона. Всё виртуально… …но не совсем всё. Кое-что не виртуально. Это – боль и некоторая её пороговая величина, приводящая к смерти. Поэтому иллюзорная смерть человека в Матрице приводит к полной физической смерти. Что само по себе совсем не обязательно. Мы нередко гибнем в собственных снах и, однако, просыпаемся.
Таким образом, Матрица – это полувиртуальный мир. Данную разновидность искусственной реальности можно назвать Алгоматрицей, поскольку в ней есть нечто подлинное – боль. Мир Матрицы и мир Зиона имеют пересечение – общую алгореальность.
