Искусственный интеллект изменит наш мир. Но значит ли это, что люди, создающие эти технологии, смогут контролировать и наше воображение?
«В наши дни ведущие технологические компании борются друг с другом не столько за долю рынка, таланты или вычислительные мощности. Более масштабная битва разворачивается за право предсказывать будущее».
Об этом рассуждает Линда Кинстлер в The New York Times* (26. 10. 2026).
В августе 2026 года генеральный директор Meta** Марк Цукерберг опубликовал манифест под названием «Будущее для всех», в котором утверждал, что искусственный интеллект принесет «огромную свободу воли» и другие блага — но только если Meta будет у руля. «Если наши убеждения и принципы будут руководить нами, — писал он о своей компании, — тогда баланс сил будет в пользу отдельных людей и лучшего будущего для всех».
В сентябре Сэм Альтман из OpenAI заявил Совету Безопасности ООН, что ИИ может привести либо к обществу, в котором «больше людей смогут участвовать в будущем», либо к обществу, в котором люди потеряют «контроль над будущим».
В своем недавнем призыве к добровольному замедлению развития ИИ Дарио Амодей из Anthropic заявил, что крайне важно отсрочить будущее, к которому мы движемся, хотя бы на «еще год-два».
Сама наша способность представлять будущее оказалась в руках богатых и влиятельных. Каждое из этих предсказаний предполагает, что, благодаря владению передовыми технологиями, эти лидеры обладают привилегированным знанием о том, что может нас всех ожидать: либо мир, в котором ИИ уничтожит все рабочие места, выпустит на свободу биоинженерные вирусы и позволит вести катастрофические войны, либо утопия, в которой технологии дадут людям «больше возможностей жить так, как они хотят», как сказал Альтман в ООН. В обоих случаях ИИ позиционируется как повсеместный и неизбежный, его будущее вездесущность — свершившийся факт.
Лидеры технологической отрасли смогли быстро занять это пространство для воображения во многом потому, что альтернативные позитивные видения будущего в значительной степени исчезли из американской культуры и политики. За последние 20 лет пессимистические нарративы стали доминировать в общественной жизни: слева — мрачные предупреждения о надвигающейся климатической катастрофе и экономическом коллапсе; справа — апокалиптические теории заговора о демографическом спаде. Последние несколько избирательных циклов дали четкий сигнал о том, что лучшее будущее для страны лежит в прошлом: победа Джо Байдена в 2020 году обещала возвращение к ушедшей эпохе политики «как обычно», в то время как движение «Сделаем Америку снова великой» по своей сути является восстановительной фантазией. (И правящий класс геронтократов в Америке этому не способствовал.) Когда американцы сегодня могут представить себе будущее, это часто происходит в кратчайших пределах: рынки прогнозов, такие как Kalshi и Polymarket, превратили его в товар, которым можно торговать и который можно монетизировать.
Британский философ Джонатан Уайт предупреждает, что фактический отказ от будущего в пользу Кремниевой долины сопряжен с серьезными рисками. Сама идея открытого будущего, пишет он, является «демократическим ресурсом», неотъемлемой частью политической свободы, которая зависит от «способности представить себе альтернативы, которые могут показаться невероятными, и преследовать их вопреки всему». Аболиционисты не смогли бы бороться против рабства без веры в освобожденное будущее; системы социальной защиты середины XX века стали возможны только потому, что либеральная политика смогла предусмотреть защиту для будущих поколений. Когда будущее все больше кажется чем-то, чего следует избегать, а не чем-то, чего следует с нетерпением ждать, утверждает Уайт, сами основы демократии ослабевают.
С тех пор как Французская революция поставила под сомнение божественное право королей, будущее всегда было основной сферой, на которой строилась вся политика. До 1789 года, как утверждает политолог Дэн Эдельштейн, «политические споры в основном касались прошлого». После этой даты «каждая сторона претендовала на привилегированное знание будущего». Идеи Просвещения о неизбежном прогрессе человечества в сочетании с технологическим прогрессом породили убеждение, что «идеальный мир уже не за горами», если только общество сможет найти способ достичь его. Но те же самые силы могли работать и против демократии. Это убеждение было настолько сильным, пишет Эдельштейн, что заставило некоторых людей «принять временную приостановку демократических убеждений», чтобы добиться этого.
«Борьба за будущее — это борьба за власть, за то, кто будет принимать решения», — сказала Адити Джунеджа, исполнительный директор Democracy2076, неправительственной организации, которую она основала для разработки стратегий защиты демократических ценностей на следующие 50 лет. Руководители компаний Кремниевой долины стремятся заверить общественность, что будущее находится в их руках. Но даже настаивая, как это делает Альтман, на том, что они «в команде человечества», они претендуют на право определять ход событий в будущем.
В период холодной войны будущее тоже казалось совершенно непредсказуемым и пугающим. Технологический прогресс, глобальная нестабильность и меняющаяся расовая динамика изменили американскую жизнь; страх перед ядерной войной витал над всем. Ученые и чиновники отреагировали на это, разработав новые способы количественной оценки возможных будущих траекторий развития страны. Герман Кан, математик и физик, в 1950-х годах разработал практику планирования сценариев будущего в корпорации RAND, чтобы помочь ВВС США подготовиться к возможности термоядерной войны, заложив тем самым основу для области исследований будущего.
В 1964 году Американская академия искусств и наук в сотрудничестве с корпорацией Карнеги*** в Нью-Йорке учредила Комиссию по 2000 году, возглавляемую социологом Даниэлем Беллом. Комиссия призвала десятки видных мыслителей из разных областей «представить будущее и определить проблемные области», которые определят новое тысячелетие. Ее основные вопросы — Будут ли насильственные конфликты по-прежнему представлять серьезную угрозу? Заменят ли компьютеры неизбежно «значительную часть рутинной деятельности, которая сейчас считается интеллектуальной работой»? — возникли из глубокой неопределенности той эпохи.
«Эти вопросы отражали фундаментальную тревогу, а именно, что американская политическая система меняется и что результатом этого процесса может стать не узнаваемая либеральная форма, а скорее, новая версия будущего», — пишет историк Дженни Андерссон. Предсказание будущего служило способом как примирения с неуправляемым настоящим, так и контроля над его последствиями, фактически сужая окно политических возможностей.
Для Белла планирование будущих сценариев имело решающее значение, если правительства и политики хотели обеспечить дальнейшую модернизацию американского общества. Но стремление к количественной оценке и прогнозированию лишило отдельных людей возможности влиять на ход общественных дел. Вместо этого оно популяризировало понимание будущего как «области конечных возможностей, расположенных в соответствии с их большей или меньшей вероятностью», как однажды описал это историк Рейнхарт Козеллек.
Распад Советского Союза был мимолетным моментом радикальных возможностей, когда рухнул старый международный порядок, и миллионы людей обрели новый вид свободы. Но вскоре его затмила идея о том, что он положил начало «концу истории», в которой будущее принадлежало исключительно либеральным демократиям и их капиталистическим экономикам. Политолог Иван Крастев утверждал, что этот момент на самом деле был «концом будущего», потому что он уступил место «политике без реального выбора», в которой, казалось, были заданы и даны ответы на фундаментальные вопросы о том, как должны быть организованы правительства. После финансового кризиса 2008 года спектр политических перспектив вновь расширился, поскольку социалистические и популистские движения начали оспаривать статус-кво. Но для отдельных людей мечты о будущем — о собственном доме, стабильной работе, создании семьи — уменьшились. «Люди чувствовали, как сужаются их возможности», — сказал мне историк Нильс Гилман.
Сегодня как нарративное, так и экономическое видение будущего в подавляющем большинстве случаев определяется искусственным интеллектом. Это само по себе является радикальным ограничением. Потому что, когда мы ставим эту технологию в центр нашего политического воображения, мы рискуем ослепнуть к другим результатам, которые все еще могут быть возможны наряду с ней — или вместо нее.
Нынешний кризис будущего во многом схож с кризисом прошлого века. Тогда, как и сейчас, геополитика стала нестабильной, а демократия оказалась под угрозой, в то время как новые технологии стремительно меняли повседневную жизнь. Тогда, как и сейчас, чувство неопределенности породило прогнозы и философские взгляды, которые метались между утопическими и антиутопическими видениями.
Ведущие компании в сфере ИИ сейчас занимают во многом ту же роль, что и фирмы, занимавшиеся прогнозированием в середине прошлого века. Разница, конечно, в том, что у них гораздо больше технических и материальных ресурсов: они не только владеют технологиями, которые стремятся изучать, но и могут использовать огромный объем пользовательских данных для формирования своих прогнозов. Например, OpenAI недавно создала подразделение Strategic Futures, «внутренний аналитический центр», возглавляемый Дином Боллом, консервативным писателем и бывшим сотрудником Белого дома, который помогал в подготовке Белой книги администрации Трампа по ИИ к 2025 году. Цель команды — определить, какими будут «долгосрочные политико-экономические последствия развития ИИ и какими они должны быть, что, по сути, является разными вопросами», — сказал мне Болл. «Какие рычаги мы можем задействовать сегодня, чтобы направить мир к лучшим результатам?»
Многие прогнозы о том, как ИИ изменит мир, принимают упрощенную бинарную форму: он уничтожит все рабочие места или создаст тысячи новых; он вылечит рак или выпустит смертельный вирус; он решит проблему изменения климата или фатально ускорит ее; он принесет новый золотой век или разрушит мир, каким мы его знаем. «Все это спорные нарративы, которые сильно ограничивают наше представление о завтрашнем дне», — сказал Ари Уоллах, называющий себя футурологом и стратегом социальных систем. «Меня беспокоит то, что мы воспринимаем нынешние ложные полюса в дебатах как воображаемое представление о том, что действительно возможно».
Компании, занимающиеся ИИ, сейчас сталкиваются со значительным сопротивлением своему видению. Дискуссия о будущем разжигает партийные разногласия и стимулирует появление новых политических групп. Сенатор Берни Сандерс недавно выступил вместе со Стивом Бэнноном на мероприятии в Вашингтоне, посвященном защите интересов человечества, и заявил, что Кремниевая долина не должна «диктовать будущее человечества». Алекс Борес, член законодательного собрания штата Нью-Йорк, основал группу под названием «Кто решает», которая стремится объединить демократов в вопросах политики в области ИИ; отдельная группа, «Завтра вместе», была создана, чтобы «помочь демократам выиграть политику завтрашнего дня», сосредоточившись на искусственном интеллекте.
Каждая из этих попыток представляет собой стремление предложить другую историю, выдвинуть на общественное мнение об ИИ версии, написанные не теми, кто больше всего выиграет от его широкого внедрения. Но даже стремясь восстановить голос народа в процессе принятия решений об ИИ, они могут совершить ошибку, ведя борьбу на условиях, установленных компаниями, занимающимися ИИ, ставя технологию в центр своего политического видения, даже стремясь оспорить её власть.
**компания, признанная экстремистской и запрещённая в РФ
***НКО, признанное иностранным агентом
