Данте, парадоксально пересекающийся с лангустом, чьи клешни, красновато-оранжевые, варёные уже, как и сам он, вцепляются клещами в звенящие мифом терцинами.
Гёте и яичница.
Эмаль последний, будоража воображение, вызывая ассоциации с блеском византийских эмалей, в которых синева союзна с морем и небом, - обещает смак вкуса… пока вечный насмешник-интеллектуал, заручившись поддержкой на небесах, в самой высокой канцелярии, стремительно входит в мир материальности.
Трёхмерности.
Где тесно многим душам, заключённым в телах, рвущимся в запредельность.
Трёхмерность давит: сдвинь её по четвёртому измерению, и сможешь увидеть панорамы посмертья.
Насмешник-интеллектуал стремительно нисходит в бездну плоти.
Ещё и пудель – у меня был такой чудесный, не чёрный, а золотистый пудель.
Кухня – знакомая, как свои воспоминания; часть онтологии обыденности, в которую вписан пожизненно.
Яичница, живо скворчащая на плите.
…насквозь одинокий раскат «Лесного царя» - с мёртвым мальчишкой в финале; «родименький» звучит по-русски щемяще-жалко, но так жмёт сердце болью и мифом; и Гёте - человек, пожаривший яишню, объединил в сознанье с нею, используя код Бэккета.
Мефистофель, проглядывающий из человеческих областей – обжорство подразумевается; но двумя яйцами ограниченное произведение, живо распластанное на сковородке, противоречит круглой полноте оного.
Сумерки ещё не просыпали свой пепел в реальность.
Мефистофель, играющий с Фаустом в вечную игру; виноградные гроздья, налитые соком так смачно! Более страшный вариант этой игры – Иов.
Книга тяжести.
Скорбь свою кому сказать, вылить из себя, сукровица мешается с кровью…
Книга страсти, залитая страданьями невинного.
Можешь крюком величиной с дом ухватить Левиафана за язык, выдернуть его из бездны?
Багет приятно крошится, и корка его, ломаясь, точно острия ранят мякоть, колоритно хрустит.
Масло покрывает желтовато хлебную плоть.
Мягкое коровье масло, мягкие, глупые коровьи глаза, кротость мозга, напоминающего кашу.
Яичница колупается вилкой, пока Мефистофель показывает Фаусту стремительный полёт.
Звёздная масса мерцает пестро.
Насыщение плоти куда проще, нежели насыщение алчущей души.
…взрывы смысловых симфоний: мистерии Египта и книги Византии, трактующие грех, средневековые соборы, тянущиеся в небеса, противореча низовому, тайны алхимии, особенно в герметическом её аспекте, подразумевающие обретение неба души, и – отказ от её низин.
Слезящие вспышки света в ущельях духа.
Главное – отказаться от серого цвета, пусть полыхают яркие огни, и возвышенное сойдётся с земным в сплошной волне духа, но и серый цвет можно насытить таким сиянием, такой тайной.
А за окном мерно дотлевает предпоследний день царского августа.
